К своим сновидениям он всегда относился серьезно. И для этого имел все основания. Сны, как он считал, — окна в другой, неведомый мир, в них он был во власти пророческих или таинственных видений, часто даже беседовал с усопшими. Это происходило не единожды, но никогда — по его желанию. Умершие друзья, знакомые или родные приходили к нему сами, неожиданно, и так же неожиданно исчезали, всякий раз не договорив чего-то, как ему казалось, самого важного. Разговор с ушедшими в мир иной был всегда безмолвен и похож на беседу двух душ, которая велась на ведомом только им языке. Проснувшись, он ругал себя — отчего не спросил о том или об этом, но вопросы во сне всегда приходили сами, помимо его воли, да и ответы зачастую становились понятными не сразу. Сегодня Гермес вел его в храм, где, вероятно, обитала Великая Богиня. Он хорошо запомнил египетские орнаменты, украшавшие стены и потолок, колонны, расширяющиеся вверху, словно бутоны диковинных лотосов. Все это говорит о том, что сегодня ночью он был в Египте.
Он вдруг услышал стук поднимаемой рамы и едва успел отпрыгнуть в сторону от потока воды, хлынувшего сверху. Придерживая рукой шляпу, поднял голову. Молодая женщина в чепчике, из-под которого выбивались рыжие вьющиеся волосы, и белой широкой блузе с завязками на пышной груди, поспешно убрала медный таз и захлопнула окно второго этажа.
«Вот так всегда, — с усмешкой подумал Соловьев. — Не дают, никак не дают думать о возвышенном. Только над землей поднимешься, а тебя — бац! — по башке. Хорошо хоть таз не выронила!» — он перешел на другую сторону переулка и поспешил выбраться на широкую улицу, чтобы быть подальше от окон домов.
«Видение пришло после встречи с „Северной Сивиллой“, — размышлял он. — Значит, встреча не была случайной, хотя вначале мне показалось, что не дала ничего, кроме щекочущего нервы осознания некоторой своей значимости в мире мистическом, прельщающим меня более, чем мир материальный».
