Чувствую себя жутко одинокой. Как же я устала. Мне холодно. Надо было попытаться попасть в земляную башню. Даже если бы пришлось лезть туда через окно. А ещё лучше остаться в самой первой, древесной. Ведь она была самой симпатичной. И почему я так медленно соображаю? Моя дурацкая гордость. А можно мы начнём всё сначала? И почему нельзя выбрать Красную башню? Для меня она просто вне конкуренции. Почему никому нет дела до того, что она разрушается? Ведь от неё осталась лишь небольшая часть с квартирой для смотрителя школы в пристройке… Я поворачиваюсь к ней. Посреди леса, далеко позади меня возвышается силуэт наполовину разрушенной башни, напоминая чёрную руку, поднятую к ночному небу. Как будто она чувствует себя обделённой и пытается сказать: не забудьте про меня! У меня такое ощущение, что она живая. И оно очень реальное. Кажется, что я могу чувствовать её тепло, идущее сюда, прямо ко мне. Словно она разговаривает со мной. Это что же такое – я начинаю сочувствовать развалинам? Что за чушь! Если покопаться в этих ощущениях с точки зрения психологии, то мне придётся признать, что эти чувства напрямую связаны с моими собственными глубинными страхами.
Но даже поняв и приняв это, не могу избавиться от ощущения комка в горле. Между деревьями неровно мерцает красноватый свет. Вдруг я начинаю очень сильно скучать по маме, хотя даже и не знала её. Ощущение тепла исчезло так же внезапно, как и появилось. Меня снова знобит. Может, папа всё ещё работает в этой котельной?
Волны бьются о причал. По толпе проходит ропот, вырывая меня из моих мыслей. Я вздрагиваю. В первое мгновение ничего не понимаю. Я же была уверена, что с этим озером что-то не так! А почему это я вдруг стою одна на этом причале? Куда девался Кельвин? Постепенно начинаю дышать ровнее и свободнее. Та-а-ак, спокойно. Всё в порядке! Я даже не заметила, как ректорка и с ней ещё один учитель сели в лодку и направились к башне. А мой тихоня-сосед, похоже, не мог дождаться своей участи и отправился переплывать озеро. Ну круто. Как же я ненавижу быть последней!
– Настоящий груздь! – бормочу я вполголоса. Пусть его покусают чешуйчатые рыбы-монстры! Мне что, прыгать за ним вслед? Да никогда в жизни! Я ненавижу туманные озёра. А уж в темноте особенно! Интересно, чего они все ожидают сегодня вечером от меня, мотыльковый панеолус[14], в конце-то концов? Нет, правда, что за тупая церемония такая!
Прыжок Кельвина в воду, похоже, стал неожиданностью не только для меня. Девочки с факелами пытаются найти его, освещая всё вокруг, пока свет не выхватывает его из тьмы. Беспокойно плещущаяся вода доходит ему до живота. Она наверняка просто ледяная. А там ещё повсюду склизкие водоросли. Но, похоже, его это не волнует. Преисполненный решимости, он бредёт, спотыкаясь, затем плывёт, загребая руками, прямо к башне. Взбирается по скалистому берегу, покрытому зелёными водорослями, ещё до того, как лодка со взрослыми успела причалить.
Восходит луна, заливая башню и мальчика бледно-голубым светом. Он несколько раз поскальзывается на сырых камнях, но всё же добирается до башни.
– Меня зовут Кельвин… – Он прерывисто дышит, сжимая и разжимая кулаки.
Такое впечатление, что он забыл, что хотел сказать.
– Меня зовут Кельвин, – повторяет он ещё раз, – и я тоже Внимающий днём.
Он пытается войти, но открытая дверь захлопывается перед его носом. Все замирают, затаив дыхание. Явно шокированный, Кельвин поворачивается к учителям. Теперь он дрожит как осиновый лист и выглядит так, будто в любой момент может расплакаться.
Даже я уже поняла, что здесь что-то не так. Он должен соблюдать порядок. Разве не так? Я имею в виду, если бы я захотела… Нет, я ещё не сошла с ума, чтобы этого хотеть. Но так дела не делаются!
Медленно к нему подходит Пегги Рингвальд, молча кладёт ему руку на плечи и притягивает к себе. А затем кивает своему коллеге. По его жесту позади меня на причале снова выстраивается полукруг из школьников. Ага, всё идёт как обычно. Но в этот раз церемония немного затягивается, потому что приходится ждать, пока все успокоятся и утихнут все перешёптывания.
– Мариан Лагунов, – резко произносит учитель своё имя. Голос его звучит так возмущённо, будто он после драматической паузы скинет с себя свой плащ.
Он смолкает, и до наших ушей сквозь холодный ночной воздух теперь долетают только с трудом сдерживаемые рыдания Кельвина. Никто не произносит ни слова. Никто не протягивает ему полотенце. Все как заворожённые смотрят на всё ещё закрытую голубую дверь.
И вот наконец, когда я уже перестаю в это верить, она распахивается, но не настежь, а в проходе образуется узкая щель. И всё, дальше она не открывается.
