Высмотрев склон посуше, мы взобрались на него и сели на корягу. Ульяне я постелил свою куртку. Простудится еще, тут ведь нет трехкамерных прослоек. Это двадцатый век, детка.
Киря пробормотал, что ботинки надел без носков и ему натерло ногу. Пластырь он, конечно, не взял. И ушел искать палку. Было слышно, как он ломится сквозь кусты и ругается.
Я развязал рюкзак, вытащил громоздкий термос. Ульяна смотрела на меня вопросительно.
– Чай индийский байховый крупнолистовой. С лимоном и сахаром, – сказал я и протянул Ульяне наполненную крышку.
Ульяна осторожно приняла ее и обхватила ладонями. Пальцы у нее были длинные, тонкие – кажется, не три фаланги, а больше, как будто гнутся через каждые два сантиметра. А на ногтях, на обоих безымянных пальцах – белые поперечные полоски. Смешной такой дефект, у детей часто бывает. И у нее был – надо же, никогда не замечал. Да и не был я никогда к Ульяне так близко. Какой-то беззащитной она была из-за этих детских отметин. Хрупкой.
Крышка пахла пластмассой – все-таки нормальный пластик изобретут нескоро. Еще горько пахло листвой, я определил, что кленовой. И к этому общему запаху примешивалась мимоза Ульяниных духов – запах шершавый и немного лохматый.
Киря вернулся с подозрительной гниловатой палкой. Ему я тоже налил. Кожа на его ладонях была содрана.
Я допил что осталось. Дождь то усиливался, то утихал, но на всякий случай я отдал Ульяне свой дождевик из брезента – не климат-купол, конечно, но хоть что-то.
Позади нас поднималась еще одна ступень лощины.
– Нам сюда, – махнул я. – Опять вверх. Силы есть?
– Дай руку, пожалуйста, – тихо сказала Ульяна.
Сил у нее не осталось.
Я протянул руку, и мы стали взбираться. Я оглянулся. Киря хромал, опираясь на палку. Как будто почувствовав мой взгляд, палка сломалась, все-таки она была трухлявой.
Киря упал на колени. «Пойти поднять его, что ли? – с неохотой подумал я. – Или пусть сам разбирается?»
Стоять с Ульяной на пригорке было невероятно приятно. Это новое ощущение хотелось длить и длить. Но нас тут было всего трое из ХХII века на неизвестно сколько километров. Я крикнул Кире:
– Эй, помощь нужна?
– Нет, – проворчал он. – Южный юж, у меня вся спецодежда в грязи.
– Ничего, приложишь к докладу, – как будто брезгливо сказала Ульяна. – К естественнонаучной части: анализ состава почвы…
– Выбраться бы сначала, – устало протянул Киря совсем без злости.
Сгорбленный на коленях, грязный, он был похож на безнадежно грустного бездомного пса – такие существовали тут в XX веке.
Пес Киря хрипло спросил Ульяну:
– Ты вообще как?
Она молча кивнула.
– А ты? – он вдруг посмотрел на меня.
Я совершенно не ожидал вопроса, даже меньше того, что Ульяна возьмет меня за руку. Я все время думал, как найти дорогу, раздражался, что они не догадались взять элементарные нужные предметы… Я думал, как устала Ульяна, как непохожа сейчас на себя школьную, и радовался, что она смотрит на меня не как на пустое место, а наоборот: как на человека, который что-то решает. Да я и на самом деле решал! А про Кирю не думал. Вот совсем.
А Киря – очень просто – взял и спросил меня. Глупо, но я вдруг дико обрадовался, что он догадался спросить. Мы втроем стали как будто вместе. Это было так просто и хорошо.
Я спустился, положил Кирину руку себе на плечо и потянул его наверх.
Оказалось, до места сбора было всего-то метров пятьсот. Нам повезло: собравшиеся с разных концов леса группы загорланили «Милая моя, солнышко лесное». Под песню мы и вывалились на поляну.
Вокруг костра сидело человек сто подростков, за ними сновали взрослые. У Анжелы, одетой в тусклый линялый комбинезон, были такие несчастные глаза, что я решил: больше никогда не буду презирать ее стразики. За ней, среди очень серьезных двадцатников, я увидел встревоженную ЗВ и даже МР – завуча по истории, Михаила Романовича. Это было нехорошо, очень нехорошо.
Все наши сидели молча – видимо, мы слишком долго болтались по лесу, им стало дискомфортно среди местных.
Когда мы вот так выпали с тыла, все завизжали от неожиданности. Но потом двадцатники засвистели, насмешливо заорали «Ура», «Это победа! Они дошли!» и загорланили туш. Мы прошли между смеющимися подростками, и каждый старался дернуть нас.
– Они серьезно? – тихо спросила Ульяна. – Это вообще законно – так издеваться?
Я пожал плечами. Что она хочет: двадцатники есть двадцатники. Мы тут как раз для изучения нравов и обычаев.
Костер был большой и жаркий, нас быстро усадили поближе. Втроем мы грелись. Втроем пили воду. И всё еще были вместе.
Игорян и Серый подошли пару раз, но завуч срочно сворачивал практику и всех наших угнали паковаться. Я даже обрадовался: сейчас можно позвать Ульяну есть жаренные на костре, полные жира сосиски, просто болтать.
Но она отмахнулась:
– Погоди, столько материала! Фиксирую. – И продолжала водить карандашом в блокноте.
И не зря: нас ждали так долго, что спели все песни. Фольклорного материала, кроме «Солнышка», нам не досталось. Тогда я взял «фотик» и наскоро стал снимать.
