Она обернулась, ожидая увидеть лилово-золотого леопарда с радужными крыльями. Но там стоял обычный Би-Би и глупо улыбался.
– Я к ним пробился! – заорал он. – Пошли что покажу.
Ана не особо любила брогов. Они были у нрогов чем-то вроде хомячков, но отличались от них мало: тоже зеленые бочонки, только маленькие.
– Тихо! Не дыши!
Они склонились над влажной камерой брожиков, и Ана увидела, что среди узорчатой мелкой травы важно катается один большой бочонок, а вокруг него четыре маленьких.
– Брожики! – шепотом ликовал Би-Би. Он схватил Ану на руки и стал гарцевать с ней по комнате.
– Да пусти, блин, уронишь! – возмутилась она.
– Самоликвидация станции через… сорок девять минут… сорок девять минут, – провещал неживой женский голос из громкоговорителя.
Дракон со скрежетом отворил покореженную дверь отсека образцов флоры и фауны, предвкушая, как сейчас передаст Би-Би Джею настоящую правительственную награду от руководства Великой Семьи Нрогов.
Вместо этого он остановился на пороге, всплеснул руками и укоризненно сказал:
– Бенедикт! Аня! Ну вы нашли время и место!
Они отодвинулись друг от друга, ухмыльнулись и одновременно ответили:
– Окей. Только я Ана.
– Простите… Но только я Би-Би.
Макс влюбился вечером в пятницу, в шесть двадцать по системному времени, когда отрубленная голова минотавра взлетела, кувыркаясь, и поток черной крови ударил из обрубка, пачкая белые крылья любви. Любовь парила над схваткой. Крылья, огромный меч, короткая туника, сандалии на ремешках, длинные-длинные волосы и длинные-длинные ноги – все было белым, забрызганным черной кровью. Недостижимая и прекрасная, невозможно было не влюбиться. Макс так и сделал. Не первый раз.
Рейд закончился, лидер дал всем отбой, так что Макс отключился сразу. И тут же поймал входящий матери.
– Солнышко, всё в порядке? – И, не давая ответить: – Только не пытайся скрыть, у тебя же пульс подскочил, такое происходит при сильных переживаниях! Вот! Ты краснеешь!
До отключения родительского мониторинга Максу еще полгода.
– Я немедленно свяжусь со специалистом…
– Лена, может быть, не стоит каждый раз, когда… – Это папа подключился.
Они начали спорить, опять, но у папы было только его собственное мнение, а у мамы – восемь терапевтических пабликов.
– Делай как знаешь, – произнес папа свою коронную фразу и скрылся.
А на его месте сразу же возник Соломон Юрьевич, доктор вирт-психологии, моложавый дедушка в домашнем, уютный и спокойный. «Я всегда готов выслушать» – это лого его курса такое. Даже надкусанный бутерброд вон на углу стола лежит, так спешил откликнуться.
– Приветствую, голубчик! – начал Соломон Юрьевич и тут же улыбнулся. – О, вижу, вижу, как сердечко-то бьется! Влюбились, юноша? Признавайтесь!
Макс признался, конечно. А чего такого?
– И кто же она? Валькирия? Интересно! – по-доброму усмехаясь, уточнял Соломон Юрьевич. – Трехсотого уровня? Призывается артом или ритушкой? А, через конт! Тогда конечно, конечно…
Соломон Юрьевич поговорил еще минут пять, посмеялся в аккуратную седую бородку и мигнул, отключаясь. Макс тут же рванул в коридор, к родительской двери.
– …Не стоит переживать, голубчики, – доносился оттуда бодрый голос Соломона Юрьевича. – Юность, гормоны… Поверьте мне, любовь – это отличная терапия в его возрасте. Как и комплекс витаминов, рекомендованный нашим курсом. Вы ведь подписаны?
– Подписаны! – пискнула мама.
– И очень правильно! – воскликнул Соломон Юрьевич. – Комплекс витаминов и любовь – замечательная терапия для подрастающего организма. Подростки переживают психологически трудные времена: всё чаще выходят в реал, всё больше им надо решать в жизни. Без точек респауна и откатов. Так что пусть влюбляются, это все быстро пройдет!
– М-м-м, – сказал папа.
– Не волнуйтесь, голубчики, – рассмеялся Соломон Юрьевич. – Он нас не слышит, я отключил его линию.
Макс усмехнулся. Взрослые иногда такие наивные!
– Так что все в порядке, пусть влюбляется, это полезно молодому организму, – закончил Соломон Юрьевич, и его голос пропал совсем.
– Я опять зря паниковала? – спросила мама виноватым голосом. – Да, Олегусик?
– Ну что ты, Ленусик! – откликнулся папа. – Просто мы все, и ты, конечно, переживаем и соскучились, дай хоть обниму…
Макс отпрыгнул от двери. Взрослые иногда такие…
Через час, почти перед ужином, он зашел к маме. Та не спала: сидела на диване, поджав ноги, и что-то читала в большой синей папке. Отложила папку, улыбнулась, стала расспрашивать: а как дела, а как школа, а сколько одноклассников Макс уже встретил в реале… Обнялись в конце – обнимать голограмму было привычно щекотно, словно наэлектризованный поролон, – и мама отключилась. Она уже полгода в Монголии на раскопках, еще минимум месяц до возвращения.
Потом готовили с папой ужин. Пиццу домашнюю на двоих. Папа с ветчиной и оливками на своей половине, Макс с «много сыра» – на своей.
– Рассказывай, – сказал папа, нарезая оливки кружочками.
Макс вздохнул.
– Пап, – сказал он. – Как ты относишься к предательству?
