жизнь и не попробуют хорошего бифштекса с кровью. А знаешь,
чтобы сделать королевский бифштекс, с целой коровы малюсенький
кусок мяса выходит. И надо поработать зубами немного, что его про-
чувствовать. Это ведь не манка.
"Прикольно" написал а?
Он писал этот роман семь лет. Семь лет, понимаешь? В это время
весь его мир вокруг обрушивался. Все его пьесы, что играли и в
Москве и в Питере и в Киеве, всё запретили. Ни один рассказ не из-
давали. Элементарных денег не было. Жрать купить. Перечитай, как
он меню ресторана Массолитского описывает - Москва и москвичи
отдыхают. Слюнки текут это читать. А задуматься - так ведь он го-
лодный может, сидел, когда писал строчки эти самые. Его в угол за-
гнали. Он тогда самому Сталину письмо написал - или работу дайте
или отпустите за бугор. Сталин помог во МХАТ пристроиться, да вот
только его пьес играть так и не разрешил. Вот в жизни как бывает.
Сталин. Да. Говорят - восточный деспот, сын грузинского сапожни-
ка. А он возьми-ка - то Пастернака тряханёт, то Горького, то Пиль-
няка или Мейерхольда какого. Сапожник, а вот понимал какая
власть у писателя над массами-то.
- Да какая там власть? Это же каким ебанутым надо быть - семь
лет одну книжку писать?
- Действительно, Бибик, каким надо быть ебанутым. И не только
что семь лет писал. Он писал о Христе, Пилате и Воланде. Писал в
стране, где признать себя верующим было бы как встать на братвин-
ском сходняке и признаться, что стучишь в оперчасть. Не поймёт
ведь никто. Или писать про жизнь евреев, когда живёшь в гитлеров-
ской Германии. Он писал Мастера и Маргариту семь долгих,
тяжёлых лет, наполненных болью от пощёчин критиков, которые
написали около четырёхсот разгромных статей о его творчестве и
только три хвалебные. Там место есть в книге, где Мастер говорит,
"Эх жаль трамваем зарезало Берлиоза, а не критика Латунского".
Мастер пишет, размазывая по бумаге своё сердце. А потом приходит
критик Латунский, который всё на свете знает, и говорит, э брат, да у
тебя в пятой строчке сверху дательный падеж вместо родительного.
Нехорошо, стараться надо. Работать над собой.
А потом довольный своим вкладом, идёт жрать биточки и стер-
лядь в ресторан дома литераторов. Он ведь тоже, бляха, литератор,
Латунский-то.
Вот так, Бибик, на редкость надо быть ебанутым, чтобы писать
семь лет книгу, которую только что и сможешь это прочесть в узком
кругу друзей, а потом в стол её, на долгие годы.
Мастера и Маргариту издали в первый раз через двадцать лет по-
сле смерти Булгакова. А он семь лет писал её несмотря не на что. Ко-
нечно же, он не был нормальным человеком. Но знаешь, я бы все от-
дал, чтобы таким вот ебанутым быть, как он.
Да он и сам понимал, что не такой, как большинство. А это уже от-
клонение. Хочешь, ни хочешь. А бывает отклонение или в сторону
гениальности или в сторону шизофрении. И вот писатель пишет и
колеблется вечно между этой гранью - психушкой или славой. Пси-
хушкой, пьянкой с наркотой или вечностью. И понимает что балан-
сирует, и боится в темноту упасть. Вот тут то и нужна Мастеру его
Маргарита, чтобы каждый день читала его странички, целовала и
говорила: "Ах как же чудесно ты пишешь! Продолжай в том же ду-
хе!" Вот где поддержка. А может попасть женщина вот как ты, Биби:
" хули пишешь, все равно не издают, пошёл бы дворником что-ли по-
ка устроился."
Я так возбудился, что вскочив на ноги начал бегать перед Бибиком
и Булкой.
- А Пилат! Ведь он же почти все сделал, чтобы спасти Га-ноцри. Го-
сударственного преступника сказавшего: "- что всякая власть являет-
ся насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти
ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдёт в царство
истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая
власть."
И это человеку, который власти самой был воплощением. Как вот
Бурят этот, швырнул в министра стулом у того же в кабинете, а? Дух
надо иметь! Чтобы под власть не прогнуться.
А вот не пошёл до конца Пилат. То ли за себя убоялся, то ли за
державу Римскую и её интересы стоял горой, а прогнулся в тяжёлый
момент. Как и я прогнулся, и ты, Олежка, и Бибиков, когда подписки
разным дядям давали. Так то. У всех вон теперь праздник,
революция, а мы тут, блин, как три мушкетёра гасимся. В белом пла-
ще с кровавым подбоем…
Вот тебе, друг, Мастер и Маргарита. Книжка-то и про нас и про в-
сех, оказывается.
Вот моя Вероника…
- Да заел ты уже Вероникой своей. Вон смотри - Сеты-ага понесли.
Сейчас из него самого веронику будут делать или маргариту.
Мы замираем на крыше и наблюдаем, как толпа человек из пятна-
дцати выволокла из серединского барака самого Сеты-ага, и быстро
тащит его на середину плаца на поднятых вверх руках. Это напоми-
нает мусульманские похороны. Вроде нельзя глумиться, но не сдер-
жусь - по шариату покойного надо захоронить до заката солнца. По-
этому иногда это выглядит приблизительного так: родственники
поднимают носилки с прахом и во всю прыть устремляются на клад-
бище бегом. Как спринтеры.
Именно так и выволокли на плац сейчас папского положенца. Того
самого при котором стали говорить про папскую зону - "Пап как га-
