А через год мне вновь пришлось столкнуться с подобным шутничком. Но я уже была научена горьким опытом. Он преподавал у нас на курсе научный коммунизм. По причинам, никому не понятным, он решил завалить меня на экзамене. Хоть я на все лекции ходила и на все вопросы ответила. Ни с того ни с сего он назначил мне переэкзаменовку, причём единственной на курсе, и, вдобавок в какое-то сумеречное время. Тут и всплыла в памяти история с поступлением в комсомол. Недолго думая, я побежала к декану, расчудесному Ивану Михайловичу, тепло относившемуся к моим родителям, и поведала ему про беспочвенную переэкзаменовку. Дузь, увидевший мою зачётку, в которой стояло «отлично» по каждому предмету, рассвирепел и вызвал к себе этого несчастного.
Через несколько минут профессор по-свойски вошёл кабинет и, широко улыбаясь, поприветствовал декана. Я сидела в уголке, и он не заметил моего присутствия.
– Вызывали, Иван Михайлович? – бодро осведомился он.
– Вызывал, – подтвердил с недобрыми интонациями в голосе Дузь. – Ты что ж это наших лучших студенток в ряды политически безграмотных записываешь, факультет позоришь?
Профессор опешил, не понимая, шутит ли Дузь – известный любитель розыгрыша – или говорит всерьёз.
– Каких студенток? – спросил он, запинаясь.
Дузь вместо ответа указал по направлению закутка, в котором сидела я.
Профессор удивлённо повернулся в мою сторону, и лицо его мгновенно стало багровым.
– Узнаешь? – с издёвкой осведомился Дузь.
Профессор кивнул и откашлялся.
– Так в чём проблема? Она что, против марксизма-ленинизма что-то имеет или не знает азов научного коммунизма?
– Да нет…
– Не понял. Да или нет? Занятия посещала? Конспект вела? По билету ответила?
Профессор на каждый из поставленных вопросов отвечал кивком.
– Значит, у тебя нет претензий?
Профессор отрицательно мотнул головой.
– Ну и прекрасно. Оставь зачётку и приходи завтра, – велел мне Дузь. – Отцу привет передавай.
Я поблагодарила и быстро вышла.
– Понимаешь, – сказал мне Дузь на другой день, – его племянник захотел жениться на какой-то девице, а семья была против. Кто эта девица, он не знал. Ему только сказали, что с вашего курса. Ну он и подумал на тебя. Не сердись! Зачётку не забудь взять у секретаря.
Я отправилась к секретарю за зачёткой, размышляя по дороге о происшедшем. Подумал на меня? Хм… С чего бы это? А на четвёртый палец правой руки посмотреть слабо было? У меня там, между прочим, обручальное кольцо красовалось, и замужем я с семнадцати лет, что легко было бы в деканате узнать. В общем, так это было или не так и был ли мальчик, не знаю, но в зачётке стояло «отлично». Причём заслуженно.
Если бы нас попросили описать Крищенко, то большинство сошлось бы на эпитете «матёрый». За партой он сидел один и так, словно подгребал её под себя. Его локти лежали на всей поверхности, рассчитанной на двоих, а сиденье он занимал только своё, так как был хоть и плечистым, но поджарым. Синеокий, златогривый парубок мог бы вскружить голову любой старшекласснице, но никто из наших взрослеющих девиц не положил на него глаз. Наоборот, Крищенко не вызывал ни малейшего интереса. Он словно был вытесан из дерева, и дубовость настолько проступала наружу, что даже никто из мальчишек не пытался с ним подружиться.
Во время урока Крищенко сидел, опустив вихрастую голову долу и опираясь кулачищами о парту. Какие вихри кружили в его голове, никто не знал. И так бы и ушёл он из истории, если бы вдруг не запала на него одна малолетка из седьмого класса.
Бублик была из неблагополучной семьи, и вид у неё был какой-то сиротский. Когда она впервые заглянула в наш класс после уроков, никто и близко не поставил её рядом с Крищенко. Но оказалось, что именно его она и дожидалась. Может, это внимание, с которым мы поглядывали на гостью у дверей, так подействовало, только Крищенко не ответил на радостную улыбку девочки. Он, не спеша, собрал свои вещи в портфель и угрюмо вышел из класса. Бублик последовала за ним. Они молча прошествовали по коридору к лестнице, и впечатление было такое, словно Бублик собиралась понести его портфель.
– Ну как вам эта детка? – спросила Курица.
Мы с Риткой только плечами пожали. А что тут можно было сказать? Детка как детка. Худенькая, неприметная.
Но Курица не успокаивалась:
– Нет, вы только посмотрите! Она его прямо глазами поедает. Проходу не даёт. Дура малолетняя!
– А тебе-то что? – рассердилась Ритка.
– Как что? – Курица обиженно заморгала и ещё больше нахохлилась.
Но доводов никаких в свою пользу не привела.
После этого Бублик стала дожидаться Крищенко каждый день у порога класса. Он выходил по своему обыкновению, даже не взглянув в её сторону, и брёл прочь от окаянного места обучения. А Бублик окрылённо семенила за ним, не отставая ни на шаг. Говорили ли они о чём-то наедине? Ответить на этот вопрос было сложно. С Крищенко никто никогда ни о чём не разговаривал, и было ли вербальное общение с ним в принципе возможно, оставалось загадкой.
