На следующий день всё повторилось. Это уже настораживало.
После уроков примчались Ритка с Курицей.
– А Зелень где? – осведомилась я.
– Слёг. Грипп у него, – сказала Ритка. – А что? Снова появился?
Мы с Кошелевой кивнули.
– Не нравится мне всё это, – покачала головой Рит-ка. – Нужно, наверное, оповестить старшего по группе.
– Да, как же, оповестишь его, – с досадой сказала Кошелева. – Когда мы в сопровождении старшего, никого нет. А потом как из-под земли вырастает и стоит столбом в кустах, прямо за плитами. Привидение…
Решили пока держаться вместе и играть по слуху. Заодно опросили других дежурных, не видал ли кто кого-то подозрительного, но никто ничего не видал, никакого мужчину.
– Представляете, девки, какая падла! Хочет сделать из нас истеричек, – возмущалась Курица. – Никто его не видит – ни старший, ни другие дежурные. Только мы. Вот ублюдок! И где прячется – за захоронениями! Ничего святого!
– Нужно перестать его бояться, девчонки, – сказала я.
– Это как? – спросила Кошелева.
– А вот так. Не мы для него, как он думает, а он для нас. Мы должны с ним расправиться.
Курица всполошилась:
– Ты что, предлагаешь залабать ему Шопена? – Имелось в виду сыграть похоронный марш. – Так я мазу соберу на раз!
– Не ему, Курица. Нашим страхам нужно залабать Шопена.
– Легко сказать, – вздохнула Кошелева.
А ублюдок уже поджидал нас на том же месте. Мы прошли мимо, и когда отошли на порядочное расстояние, Ритка сказала нам в спину:
– В натуре, девчонки, это становится уже опасным.
Мы замедлили шаг.
– Что ты предлагаешь? – спросила я, не оборачиваясь.
Ритка собиралась что-то ответить, но тут раздались звуки «Реквиема», запись которого играли на Аллее через определённые промежутки времени. Мы слышали его не раз, но на нашем дежурстве это звучало впервые. Музыка, голос, читающий строки Рождественского, вечный огонь, пляшущий под низким скорбным небом, море, рокочущее внизу, фигурки мальчишек вдалеке по обе стороны обелиска, невидимый враг… Всё это вдруг соединилось в картину жизни и смерти, в которую отныне были включены и мы со всей нашей родословной как частью родословной города.
Волна неведомых доселе эмоций захлестнула нас. Мы стояли не в силах пошевелиться. Глаза слезились то ли от ветра, то ли оттого, что перехватило горло. Мы мысленно оплакивали тех, кого не знали, а внутренним взором видели облик наших мальчишек. И мы готовы были встать на их защиту, принять удары ветра на себя, как это сделают годы спустя наши сверстницы на Куликовом, не пожелавшие оставить мужчин в ту смутную годину. По совету моей подруги они согласятся побежать ненадолго в церковь, чтобы помолиться за благополучный исход и сразу же вернуться. Но ни одна церковь не отворит им дверей и не начнёт бить в колокола невзирая на их мольбы. Назад им дороги уже не будет. Её перекроют толпы гикающих дикарей, мчащихся на расправу…
Но зачем она им, эта слава, – мертвым?
Для чего она им, эта слава, – павшим?
Все живое –
спасшим.
Себя –
не спасшим.
Для чего она им, эта слава, – мертвым?..
Если молнии в тучах заплещутся жарко и огромное небо
от грома оглохнет,
если крикнут все люди земного шара, ни один из погибших
даже не вздрогнет.
Знаю: солнце в пустые глазницы не брызнет!
Знаю: песня тяжелых могил не откроет!
Но от имени сердца, от имени жизни повторяю!
Вечная
Слава
Героям!..
Когда запись закончилась, мы попытались вернуться в исходное положение, то есть продолжать обход, но совершенно неожиданно Курица сорвалась с места и с воплем ринулась к захоронениям.
– Урою! – судорожно выкрикивала она, несясь по направлению к серому плащу.
Он поначалу не сообразил, что это относилось к нему, а когда сообразил, то словно врос в землю.
– Урою, падла! – орала Курица, приближаясь к нему со скоростью теннисного мячика. – Наши предки жизни сложили за этот город, а ты… ты, сука, топчешь тут их память!
Такого патриотического подъёма никто из нас от Курицы не ожидал. Она готова была уже прыгнуть на подлеца и вырвать ему глаза, как из-за кустов выскочил патруль. Не успели опомниться, как нарушителя скрутили, повалили на землю и в наручниках затолкали в машину.
Мы только присвистнули, глядя, как машина стремительно уносила его к участку.
– Ну дают! Прямо как в кино, – сказала Кошелева.
Кино нас тоже ожидало, но чуть позже. А на тот момент мы думали только о загадке своевременного вмешательства патруля. Она разрешилась почти сразу. Оказалось, что наш опрос дежурных в штабе касательно подозрительного типа не остался без внимания. Те, с кем мы говорили, заподозрили что-то неладное и обратились к старшему группы. Тот, не мешкая, вызвал патруль, и пока Курица мчалась с криком к нашему преследователю, ребята обошли его со стороны посадки и без труда схватили.
– Отвлекла внимание и способствовала успешному завершению операции по взятию нарушителя, – подытожил начальник штаба на вечерней линейке, поблагодарив Курицу за проявленную бдительность. – Мы давно за ним охотились, но он как сквозь землю проваливался всякий раз, как мы отправляли патруль на его задержание. Молодец, птичка-невеличка! Смелость города берёт.
