– Ну, скажи! Как она могла твоей маме во сне явиться? Что это было? Как ты думаешь, а?
Я почти уверена, что Ритке открыто такое, что словами нельзя выразить. Словами можно только историю рассказать, а вот то, что в ней кроется… В этом разница между мной и Риткой: я всегда хочу постичь всё словами, а Ритка знает, как вслушиваться в неизречённое. Она вслушивается и вслушивается, дымя сигаретой, пока я стараюсь переварить всё, что тётя Ганна рассказала.
Поднимается тёплый ветер с моря. Впереди бархатный сезон, ещё кусочек лета. Нет, конечно, оно у нас не последнее. Просто оно переломное. После него будет какое-то совершенно другое лето, которое больше не приведёт нас в школьный двор, не соберёт, как прежде, в классе. Оно захлопнет перед нами двери школы, разлучит со всем, что казалось навеки, и связь между настоящим и будущим порвётся, как тот провод, который тёте Ганне всё-таки удалось соединить.
Резко, почти ностальгически накатывает воспоминание о прошлом лете. Нет, не о чём-то конкретном, а о том общем ощущении лёгкости и безмятежности, когда впереди был девятый класс и вся большая школьная жизнь ещё не казалась усечённой до одного года. Хоть бы на несколько часов вернуть то ощущение!
Сигарета докурена.
– Ну, всё, спать, – говорит Ритка. – Завтра прямо с утра к морю.
– Может, пойдём на старое место? – спрашиваю, вспоминая о мальчике.
– Зачем?
– Так просто. Жаль мальчишку. Будет ведь нас искать.
– Может, и будет…
Понимаю, что Ритка уже всё решила. Ну что ж, завтра пойдём на новое место, раз так.
Ноябрь погодой не баловал. Ветрено, пасмурно, зуб на зуб не попадал. Серые мешки облаков грозили просочиться дождём, но ветра отгоняли их и насылали туман и изморось на город.
У памятника Неизвестному матросу промозглость была особо ощутима – 21-метровый обелиск возвели на краю обрыва над морем, где беспрестанно кружили ветра.
Парк помрачнел. Голые ветки облетевших деревьев только усиливали ощущение бесприютности озябшей природы в ожидании ещё далёких новогодних радостей.
В один из таких дней перед началом уроков в класс вошла завуч и сообщила, что группа учащихся будет освобождена от занятий на неделю, чтобы нести вахту на Аллее Славы в парке имени Шевченко.
Памятник Неизвестному матросу – место святое для одесситов. Там во все времена присягали в верности городу, его традициям, туда отправлялись почтить память погибших молодожёны. Сразу после загса спешили не в ресторан и не к столу, а на Аллею Славы возложить цветы.
Памятник был поставлен не только погибшим в 1941 году в Григорьевском десанте – первом морском десанте на Чёрном море, задачей которого было совместно с воздушным десантом разгромить группировки румынских войск, движущихся на Одессу с Фонтанки. Задача была выполнена с честью: две румынские пехотные дивизии были разгромлены, и к вечеру 22 сентября линия фронта была отодвинута на 5–8 километров от города.
На четырёх сторонах обелиска четыре барельефа запечатлели четыре героических периода в истории Одессы. Помимо Григорьевского десанта, это ещё и оборона города в апреле 1854 года, во время Крымской войны, когда эскадра союзников, не сумев высадить десант, отступила в Крым, а также восстание на «Потёмкине» в 1905 году и Январское вооружённое восстание 1918 года. Такой историей можно было не только гордиться, но и учиться на ней победоносному духу города.
Стоять на вахте у обелиска было большой честью. Попасть в группу хотелось каждому, и вовсе не потому, что на занятия ходить не нужно было. Независимо ни от чего от домашних заданий никого не освобождали и поблажек никому не давали. Нести вахту означало ещё и выполнять школьные обязанности и вообще быть достойными тех, кто отдал жизнь за Одессу. Комсомольско-пионерский Пост № 1 был установлен в 1968 году, 10 апреля, в день празднования освобождения Одессы от немецко-фашистских захватчиков. И всё это вместе и по отдельности было очень и очень значимо.
Отбирали не только за успеваемость и примерное поведение, но и по внешним параметрам. Требовались рослые, стройные десятиклассники, и из наших отобрали Сабоню с Крищенко, а из девчонок в поле зрения попали мы с Кошелевой и Ольха с новенькой, которая только перевелась к нам и была круглой отличницей.
Новенькую забраковали сразу, так как она носила очки, а они запотевали на холоде каждую минуту, так что стоять по стойке «смирно» у памятника или даже дежурить на Алее было проблематично. Ольха тоже отпала, как только взглянула на комиссию своим изумлённым взглядом, когда её попросили пройтись строевым шагом. Мы же с Кошелевой бойко зашагали, отчеканивая шаг, и по всему очень даже приглянулись начальству. Нас попросили пройтись на бис, и мы так тянули носок, что все были в отпаде от этого варьете.
– Ну, девчонки, ну покажите ещё, как вы там канкан отчеканивали! – умолял Зелинский после просмотра.
Кошелева только хихикнула, поправляя перед зеркалом полученную пилотку, а я с сожалением смотрела на фото Обелиска на стене с фотографиями караульных.
