– Ничего я не натворила. Просто песни свои играла.
Они переглянулись и стали решать, как быть – наказывать до или после?
Тут звонок в дверь, и появляется сама учительница.
– Вы простите за нежданный визит, – начала она прямо с порога. – Просто я уже обо всём договорилась. Мне нужно только ваше разрешение.
– Простите, вы о чём? – после некоторого замешательства спросила мама.
– У вашей девочки талант. Понимаете? Талант. Её нужно определить в консерваторию, чтобы она брала частные уроки с профессором по композиции, а когда придёт пора, она будет поступать на композиторское отделение. Профессор нас ждёт прямо сегодня.
– Ты хочешь стать композитором? – удивлённо обернулась ко мне мама.
– Я? Я не знаю…
– Ладно, ладно, там разберёмся, – вмешался отец. – Раз у вас назначена встреча, идите.
И мы отправились на встречу.
– У нас там два знаменитых профессора, – по дороге вводила меня в курс дела учительница, – один молодой, вальяжный такой красавец, тебе к нему не нужно. Я назначила встречу с тем, о котором рассказывала, в возрасте и серьёзным.
Конечно, ей было виднее, но на того, неподходящего, тоже очень любопытно было бы взглянуть.
Учительница оказалась права. Профессор был мил и дружелюбен и чем-то напоминал мне соседа по коммуналке, которого я прозвала приёмным дедушкой. Он расспрашивал меня о моих интересах, я честно призналась, что люблю литературу и хочу поступать на филфак, он одобрительно кивнул и попросил сыграть свои сочинения, что я и сделала, нисколечки не волнуясь. Потом они уединились в соседней комнате, обсуждая что-то, а я сидела и рассматривала старинную обстановку кабинета. Особенно поразило венецианское окно, в котором улица смотрелась, словно старинная картина в музее. Интересно, как бы в таком окне выглядел мой двор? Я стала представлять себе тщательно выписанные рытвины в асфальте, виноградную лозу, струящуюся по стене напротив, кошку, развалившуюся на деревянном столе… Нет, для такой картины венецианское окно явно не годилось.
Наконец профессор с учительницей закончили обсуждение и вышли из комнаты. Учительница сияла.
– Я не ошиблась! Ты ему очень понравилась. Он сказал, что у тебя несомненный талант, – сообщила она мне, как только мы вышли на улицу. – Но он не хочет вмешиваться в твоё становление, хочет увидеть, куда ты пойдёшь в смысле творческой направленности. Ты ведь и литературно одарённая тоже. Понимаешь?
– Ага. Значит, пока заниматься не будем? – уточнила я на всякий случай.
– Угадала. Он хочет, чтобы ты самостоятельно написала ещё несколько вещей, а потом снова пришла. Ты обязательно должна это сделать! Пойми, тебе нужно в консерваторию!
Она была явно в приподнятом настроении. Я тоже. В особенности меня порадовало, что не нужно было пока ни с кем заниматься. Похожее было со мной на заре моих писаний. Мой отец подумывал повести меня в литстудию, но его друг отсоветовал, сказав, что самое ценное – это моя индивидуальность, а студия придавит её и пригладит.
– Пусть сама развивается, а потом посмотришь, – сказал он.
И они за это выпили.
Так я продолжала творить на свободе.
Близилось 23 февраля. Когда-то мы встречали праздники всем классом на квартире у Фели, у которой была музыка и понимающие родители. А теперь всё переменилось. Мы с родителями переехали на Черёмушки, Ритка уже давно жила на посёлке Котовского[1], Курица крутила шуры-муры с Юркой, Сабоня нашел себе даму сердца где-то на стороне, ну и так далее. Класс постепенно распадался на отдельные островки, словно готовясь к большой разлуке. Ещё прошлым летом мы участвовали в жизни друг друга, собирались у Курицы, где она жила с бабушкой, воспитывающей её, пока мама растила второго ребёнка в новой семье. Курица была единственной, кто не знал родительской строгости. Жизнь её, тем не менее, была не такой уж безоблачной.
Курица была по уши влюблена в Юрочку – одного из братьев-близнецов, живших в том же дворе. Юрочка отвечал Курице полной взаимностью, но его предки запретили ему даже близко подходить к ней. Дело в том, что Курица очень просто понимала жизнь. Например, она могла выйти во двор и хрустеть во всеуслышание мацой, которую бабушка приносила из синагоги по праздникам. Такое бескультурье приличным родителям Юрочки было не по душе. Короче, Юрочку заперли, и если он и выходил из дому, то только под строгим родительским надзором. К тому времени чувства уже переполняли обоих, и если бы не кличка, которая Курице подходила идеально, её бы прозвали Джульеттой.
Юрочка пытался объяснить родителям, что его дружба с Курицей никак не может испортить их репутацию, но родители были непоколебимы в своём решении оградить сына от чуждых элементов. Тогда Курица решила бежать в монастырь… и почему-то ночью. Она попросила меня прийти к ней и проводить её в этот путь. Было начало июля. Мы лежали на её большой кровати, доставшейся ей от матери, и ждали, когда пробьёт полночь.
– А ты хоть знаешь, где женский монастырь? – поинтересовалась я.
– На 16-й станции, – отвечала Курица сквозь зубы.
– Так там же, кажется, мужской.
– Не может быть!
– Да точно, мужской.
