И теперь я точно знаю, что это не Сабоня. Даже на выпускном Сабоня не осмелится этого сделать. Так и пройдём мы молчком по улице и уйдём друг от друга на рассвете, не попрощавшись. Правда, потом он пришлёт ко мне своего друга, который предложит мне встречаться, но ничего из этого не выйдет, ничего не сложится и не свяжется ни с кем, кто придёт от него. Такова магия сна. Она распространяется иногда и на реальность, теснит её, пытается материализоваться. Сабоня – продукт сна не потому, что снится мне в данный момент, а вообще. Есть люди-сны, ускользающие и исчезающие при первых лучах солнца, люди, не выдерживающие определённости, которой требует свет. Они всегда будут обитать в туманном царстве подсознания, тревожа, терзая загадкой и терзаясь сами.
Мы движемся по какому-то смазанному пространству, напоминающему облачность, в которую иногда попадает самолёт, и она сгущается, сгущается до тех пор, пока уже совершенно ничего невозможно различить.
– Куда ты меня ведёшь?
Я уверена, что объяснения не последует, но на сей раз я ошибаюсь.
– Мы идём в ту часть сна, где обитает закат, – отвечает он.
Это довольно неожиданно.
– А разве ты знаешь, что это сон?
– Конечно знаю. И ты знаешь.
– Но если так, то почему ты тогда не уходишь, почему говоришь со мной?
– Потому что это сон и потому что ты этого хочешь.
Мало ли кто чего хочет во сне! Сны обрываются именно на том, что мы больше всего хотели бы узнать.
– Но ты же сама сказала, что твой опыт живёт в будущем, а ты – здесь.
– Какой же это опыт? Это стихи…
– А разве для них не нужен опыт?
– Что ты понимаешь в стихах! Ты всегда был равнодушен к литературе.
– Значит, это мой будущий опыт. – Он улыбается той улыбкой, которую я помню и которой он никогда не улыбался мне.
Он и здесь прав. Однажды он появится у меня дома, когда я буду на первом курсе филфака, и попросит почитать второй том Есенина. Я дам ему его по секрету от отца, который не разрешал ничего давать на вынос из своей библиотеки, и он исчезнет с томиком навсегда, как исчезают сны.
Из тумана начинают вырисовываться деревья, качающие закатное солнце в кронах.
– Мы почти уже пришли, – сообщает он. – Смотри, какой закат! Всё небо в огне.
Он никогда не был оригинален в описаниях. Хоть бы во сне уже постарался!
– Для чего же я буду стараться? – отвечает он на мои мысли. – Разве мало тебе самой картины? К чему ещё какие-то особенные слова? Постоим немного. А если ты захочешь полюбоваться звездами, мы отправимся дальше, где обитает ночь.
– Ты хочешь сказать, что в снах пространство привязано ко времени?
– В снах есть только время – от момента встречи и до её окончания: время-река, время-степь, время-лес. Время-мужчина и время-женщина.
– Ну хорошо, давай остановимся на полдне и будем вечно встречаться в полдне. Это возможно?
– Нет.
– Почему?
– Потому что время – это логика жизни. Логика движения событий. А вечный полдень – это алогизм, это время, которое сошло с ума.
– Но зачем же тогда ты спрашиваешь, захочу ли я полюбоваться ночью?
– Потому что в ночи время-мужчина должно быть согласовано с временем-женщиной.
Сабоня не может так говорить, даже во сне. Это уже не он. Это уже бог знает кто. Не стоит даже выяснять, иначе весь сон пойдёт наперекосяк.
Мы продолжаем двигаться к наступлению ночи, и время все плотнее наматывается на наши тела, становясь темно-фиолетовым. Оно сближает нас, отдаляя меня от детства, от старого дома. Осыпаются звёзды, и он ловит их отблески на моих волосах и губах, ещё влажных от реки, и когда я закрываю глаза, мне кажется, будто я уже в будущем, а от него осталось лишь воспоминание.
Мне хочется вернуть его, хочется продлить эту встречу, зная, что буду думать о ней всегда, думать об этой реке, о пути, по которому направил ветер мои сновидения… На его языке это означало бы, что время-женщина сошло во мне с ума.
Я отказываюсь принять его объяснения, его философию, я хочу сказать ему, что законы сна не распространяются на мир, из которого мы пришли, сказать, что в реальности ничего не исчезает, что пространство-время скручено из памяти звёзд, людей и рек и что память – во всём, живая, меняющаяся, порождающая новые памяти. Но я не успеваю. Это – последние секунды, отпущенные нам.
Он истончается у меня на глазах и начинает напоминать многих и разных людей, вплоть до моей бабушки. Это крах. Лучше проснуться, чем досматривать эту галиматью.
– Ну почему всё так, почему? – мычу я в подушку.
– У-у-у! – подхватывает кто-то то ли во мне, то ли в небе.
Черный смерч поднимает меня и тащит через лес, через поле, швыряет в речку против течения, и мне больно, когда я проталкиваюсь между двумя утёсами, которые пытаются преградить мне путь, как стражники-исполины, охраняющие заповедные места.
Всё кончено.
