– А я сейчас выхожу – сказал он.
Я кивнула.
Автобус подъезжал к его остановке.
– Ну, пока! А сумочку лучше впереди держать, – посоветовал он напоследок и спрыгнул со ступеньки автобуса.
– Девушка, девушка, – дёрнула меня за пальто сидящая передо мной женщина. – Это вор был. Он деньги у вас из кошелька вытащил, а потом всё-таки назад положил. Совесть, видно, проснулась. А вы будьте в следующий раз бдительнее!
Всё это проносилось в памяти вместе с тёмными улицами за окном. Впереди маячил строящийся массив, тоже тёмный и необжитый. Подумалось, что, наверное, так выглядит будущее, которое только предстоит обжить.
С Казаком мы больше никогда не пересекались.
Природа спятила. Конец марта, а на улице грязь, дождь, оттепель. Это после недавнего обледенения. Комната во сне вдруг превращается в платяной шкаф, в чьи загробные потемки я отправлялась в детстве в надежде отыскать потайной ход в пространство теней и шорохов. Шкаф остался, воспоминания остались, а детство ушло, и с ним и дом, в котором всё это жило. Теперь другой дом – ничейный, с какой-то общей историей, не имеющей ничего личного, своего. Это особенность высоток, в которые никто так и не сумел вдохнуть душу живую. То ли дело старый дом, с его охами и вздохами, закутками и ветрами, вальсирующими на чердаке.
Раз-два-три, раз-два-три…
Во сне всё сближается, переходит одно в другое – пространство во время, время – в пространство.
Раз-два-три, раз-два-три…
Черный бутон мерно разворачивается, раскачивая девятиэтажку по ту сторону сна.
У-у-у! У-у-у!
Проходящий поезд усиливает колебания ветра.
У-у-у!
Строители не учли розы ветров, и теперь эта гигантская чёрная роза распускается и ударяется о стекла своими слитыми с ночью упругими лепестками.
В старом доме такого не было. В старом доме был двор – он оберегал и защищал от ураганов, превращал их в простые ветра, обнимал стены, не позволял никому стучать и гудеть за окном. Их строили те, кто понимал, как рассчитать розу ветров.
Жилой массив отдан на расправу ураганам. Под них не уснуть. Они свищут на балконах и лоджиях, кувыркаются в мусоропроводе. В доме всё дрожит. В узком нафталиновом чистилище шкафа призрачно колышутся вещи, издавая запахи своих владельцев. Запахи остались, а владельцы улетучились вместе со временем. Какие сны им снятся теперь?
Все спят. Есть только река сна. Я плыву по течению. Река мелеет. Каменистый берег посверкивает влажными, точно самоцветы, камнями. За ними начинается лес.
На одном из камней сидит светловолосый. Похоже, и его только что принесла река.
– Кто ты? – спрашиваю.
Он чем-то напоминает мне месяц из детской сказки. И чем-то Сабоню, вечно молчаливого, у которого неизвестно что внутри. Глядя на Сабоню, я всегда думала: о чём он молчит? Молчит и смотрит, смотрит и молчит… Когда-то, на заре его прихода в нашу школу, что-то начало завязываться в воздухе, словно маленькие вихри пролетали между нами. Как пролетали, так и улетали, оставляя ощущение наэлектризованности пространства. Те, с кем я прошла путь до восьмого класса, были мне братьями, а Сабоня был пришлым. Он так и повис вопросом до самых последних дней в школе. Кем он был в моей школьной жизни? Как с ним попрощаться? Что сказать? Что ощутить в момент прощания?
Воспоминания перемежаются со сном в какой-то переходной зоне от сна к бодрствованию.
Светловолосый то размывается, то проясняется, грозя улетучиться вместе со сном.
– Кто ты? – пытаюсь дознаться. Как в детской считалочке: на городском крыльце сидели царь-царевич, король-королевич, сапожник, портной – кто ты будешь такой?
– Не знаю. Я живу всегда одно и то же время: с момента встречи и до её окончания.
Похоже, это правда. В памяти вновь мелькает Сабоня, как он выходил из класса и переставал быть. Так мне казалось, когда я смотрела ему вслед и представляла, как он истончается до облака и ветер несёт его, как несёт листву или фантики, а он плывёт по течению, кружит, оседает где-то там, куда я не могу проникнуть.
Светловолосый по-прежнему сидит на камне, слегка туманясь под вибрациями сна.
– Ты бывал здесь раньше? – допытываюсь, желая понять, какая часть сознания закреплена за ним.
– «Раньше» – это то, чего не бывает со мной. У меня нет прошлого опыта.
Он даже как будто исчезает, пока произносит это.
– Знаешь, и у меня нет прошлого опыта, – спешу признаться я, чтобы задержать его, не дать ему рассеяться и снова мучить меня догадками. – У меня есть только будущий опыт. Понимаешь, мой опыт в будущем, а я – здесь.
– Как это?
Я сама не знаю, как это, но не могу же я сказать ему, что всё это сон, зыбкая возможность хоть как-то поговорить. Он ведь такой боязливый! Большой боязливый мальчик. Как только узнает, что это сон, сразу и улизнёт.
Светловолосый словно догадывается, что я отождествляю его с кем-то из своей жизни, и вдруг становится похожим на Сабоню с примесью кого-то другого.
– Идём, – говорит он, беря меня за руку.
