Тем временем вниманием зрителей уже завладела Душечка, которая прямо с места обратилась к ошеломлённому Сабоне, самому рослому в классе, и провела с ним сцену c мальчиком Сашенькой, говоря:
Все за бока хватались. Сабоня же, для которого это было полной неожиданностью, поначалу стушевался, а потом стал подыгрывать Кошелевой, поминутно зевая и протирая глаза.
Почти в самом конце вышла Ольха с плюшевым пёсиком в руках. Прижимая его к себе, она тихо и быстро пролепетала:
Мама у Ольхи умерла, когда она была в третьем классе. Когда это произошло, её неделю не было в школе. В её отсутствие учительница объяснила нам, что случилось, но никто всё равно не мог понять, о чём она говорит, как мама вообще может умереть. На следующий день мы отчитались друг перед другом до начала уроков.
– Моя жива, – сказала Феля.
– И моя, – сказала Курица.
И так мы опросили весь класс. Это немного успокоило, возникло даже подозрение, что учительница что-то не так поняла, но, когда на следующей неделе появилась Ольха с чёрной лентой на голове вместо пышно повязанного белого банта, сомнения рассеялись. На переменке мы обступили её, и она рассказала, как перед смертью мама попросила, чтобы отец привёл дочь к ней в больницу попрощаться. Она хотела что-то сказать, что-то важное. Но Ольха так ничего и не поняла.
– И зачем она меня вызвала туда? – недоумевала она. – Я ей: «Мама, что ты хочешь?» А она мне: «Ира, Ира…» Что, Ира? Ну, что, Ира?
Казалось, она была недовольна, даже рассержена на мать. Но так она просто прятала недоумение и страх. С этого момента Ольха всегда ходила с одним и тем же изумлённым выражением глаз и говорила почти шёпотом.
Роль матери и дочери в отрывке из «Волшебника изумрудного города» Ольха решила играть сама. Когда наступила очередь материнской реплики, она оторвала пёсика от себя, и он словно ожил у неё в руках, двигая лапками и махая головой.
В классе воцарилась гробовая тишина. Было более чем ясно – Ольха разыгрывала перед нами внутренний монолог со своей мамой, которых у неё, наверное, было предостаточно в течение этих лет.
Ольха продолжала:
Урок завершался чтением монолога Джульетты в моём исполнении под музыку Нино Рота. Как только зазвучали первые такты его чарующей музыки, сидящие за одной партой (я рассадила всех парами) повернулись лицом друг к другу, взялись за руки и продолжали так сидеть, пока монолог не закончился.
В глазах у железной леди стояли слёзы.
– Вы были моим самым тяжёлым, самым непокорным классом, – сказала она срывающимся голосом. – Мне казалось, что мои ученики были в «А» классе. И только теперь я поняла, что мои настоящие ученики были здесь…
Спустя лет пять я встретила на улице Ольху. Мы обменялись новостями. Семьи у неё не было, она закончила кулинарный техникум и работала в какой-то столовой, потом появился человек, но она не была уверена, хочет ли отношений… Всё это она рассказывала с тем же изумлённым выражением глаз. А на прощание вдруг призналась:
– Знаешь, наш последний урок мне снится. Это самое светлое, что было у меня в жизни.
Последний урок обернулся острой ностальгией для всех нас, включая и учителей, присутствовавших на нём. Мы просто заболели им и практически сразу после того, как урок был закончен, вместо радости ощутили глубокую, глубокую грусть.
– Вот бы повторить ещё разок! – мечтали мы между собой, понимая, что это практически невозможно.
Этому настроению не поддался только Зелинский.
– Остановись мгновенье, ты прекрасно, – усмехался он. – Помните, чем всё закончилось?
– Это ты у нас начитанный, – тоже с иронией отвечал Сокол. – А мы люди простые, нам бы в машине времени прокатиться разок.
– Ну, прокатитесь, прокатитесь. Позади вас ждёт светлое прошлое.
– Чего, ты, Зелень, в самом деле? – протрубил Пари-бон басом.
– Да ничего. Просто чтоб знали, что светлое прошлое – это такая же химера, как светлое будущее. А так катите, куда хотите. Только не говорите потом, что я не предупреждал.
