Мы долго стояли возле аптеки, разговаривали, не могли разойтись, и на стеганой Викиной куртке снежинки задерживались дольше, чем на земле, – прикрывали тонким белым слоем неизвестные цветочки, нарисованные на ткани, превращая их в подснежники. Там, куда Вика ехала, снега не бывает. Человек всю жизнь может прожить и ни разу не увидеть сугроба. Она сказала: на днях забрала паспорт, счастлива, не может поверить. Я очень хотела за нее порадоваться, но думала только о том, как она будет присылать мне фотографии и кружочки на фоне океана и скал, а я не смогу запустить в них руку и до Вики дотянуться, какие бы волшебные слова ни говорила, какие бы ни выучила заклинания. Я рассказала ей про неизвестный номер.
Так можно же его погуглить, сказала Вика, и с ней не хотелось спорить. За десять секунд она выяснила, что это номер клиники, где я проверяла родинки. Я попросила побыть со мной, пока я туда перезвоню, потому что мне стало страшно: может, они так настойчиво звонили все это время, чтобы сказать, что у меня рак. Психическое расстройство и рак. Клиника не ответила.
Перезвони попозже, может, обед, легко сказала Вика. На прощание я обняла ее, уткнувшись лицом в маленькие сугробы, собравшиеся на плечах. Я чувствовала, как снег тает и капли стекают по щекам, а еще – как сильно мне хочется сделать для нее что-то. Я поняла: если рассказ напечатают, я не приму ни один из восторгов и вообще никому его не покажу, потому что это не мой текст. Я представила, как признаюсь Вике, что украла историю, даже имена поменять не смогла, и как неубедительно она скажет, что так делают многие. Вика ушла, а я отыскала на почте письмо от журнала и ответила, трижды извинившись, что не хочу публиковать рассказ. Капли на экране телефона нажимали что-то сами по себе, а мне казалось, что я прошла десять километров с огромным рюкзаком и только что сбросила его.
Я открывала и закрывала картонную коробочку в кармане пальто. Открывала и закрывала. Асфальт наконец-то покрылся белыми пятнами. У стены Московского вокзала седой бородатый мужчинка в футболке с фотографией Бодрова, надетой поверх тельняшки, и в наброшенной на плечи дубленке положил перед уличной собакой кости в целлофановом пакетике и, оглядываясь, чтобы проверить, ест ли, ушел. Я слушала, как хрустят пустые трубочки, с удовольствием поддаваясь голодным, жадным клыкам. Собака доела, облизнулась и посмотрела мне в глаза. Я улыбнулась, и мне показалось, что она улыбнулась мне в ответ. Ясно и однозначно. И вдруг собака завыла. Она выла долго, громко, и никто из других бродячих собак ей не отвечал.
Небо было как слово, которое пишешь в диктанте не задумываясь, а потом возвращаешься к нему и понимаешь, что оно должно выглядеть как-то иначе, но как – непонятно. Что-то в небе было не так. Я остановилась, чтобы понять. По телу прошла волна, как от холода, но мне не было холодно. Облака на месте, на месте серый и мутный, засохший синий, чайка – белая с желтым, а на билборде не хватает зеленого. На билборде не хватает военного. Я прошла вперед, чтобы посмотреть на баннер с другой стороны, но там его не было тоже. В коридоре стояли грязные берцы. Юлианны слышно не было, и вообще ничего не было слышно, военный полулежал на моей кровати, и кровать, которая должна была скрипеть, под ним скрипеть боялась, сдерживалась. Я сделала нам кофе. Я почему-то знала, что он любит растворимый с двумя ложками сахара, я не размешивала, сказала я, надо размешать, и он стал колотить ложечкой о стенки чашки, а я воспользовалась этим, чтобы подойти к окну и убедиться, что на билборде никого нет – только надпись: «Настоящая мужская работа».
Мы просто поболтаем, сказал военный.
Я знаю, ответила я.
Это правда, что вы украли наших мальчиков, спросил он.
Я думала, мы давно на «ты», ответила я.
Как тебя зовут, спросила я.
Я буду только спрашивать и не буду отвечать, ответил он и засмеялся.
Ты делаешь вкусный кофе, сказал он.
И все-таки, сказала я.