Во всех. Я хочу, чтобы кто-нибудь мне сказал, что делать. Вокруг куча каких-то людей, но я не слышу, что они говорят, и никогда не понимаю, чего они хотят.
Ты думаешь, все от тебя чего-то хотят?
Я не знаю, ты понимаешь, что я говорю? Я не могу ни на один твой вопрос ответить честно, потому что у меня тупо нет честных ответов. У меня на каждый вопрос и на каждую реплику окошко вылезает, как в игре – четыре ответа и нужно назвать букву, пока минута тикает, и либо все сгорит, либо я дальше пройду. У меня подруга умерла. Подруга детства, Соня, мы всю школу вместе были.
Пиздец. Там?
Да какой там, таблеток нажралась. Вот ты говоришь: пиздец. А я знаешь, что чувствую? Ничего. То есть я чувствую, что мне надо что-то чувствовать, что мне надо тосковать и скорбеть, и я, возможно, даже тоскую, но я себе не верю. Вот. Я сформулировала, Кирюх. Я себе не верю. Не то чтобы во мне чувств нет, просто они какие-то ненастоящие, как вот ты ждешь, что станешь реальным взрослым, но все продолжаешь на себя, ребенка, смотреть со стороны, не становишься и не становишься. И тут так же. Я что-то чувствую, но не верю, что я это чувствую. Я тут же начинаю обрабатывать, сомневаться, уточнять, нужно ли мне чувствовать именно это. Я тысячу мыслей в секунду думаю. У тебя есть девушка Ева, вы несколько месяцев вместе, она недавно покрасилась в блонд и, видимо, начала играть на гитаре.
Кирилл просто смотрел на меня, и я не пыталась угадать его чувства, потому что разозлилась и призналась: я не угадаю.
Я ее страницу нашла по лайкам, когда мы с тобой свидетельства забирали. А сейчас руки мыла, и на краю ванны шампунь фиолетовый стоит, и вон за спиной у тебя пачка от струн валяется, я по шрифту узнала, в Инсте у нее тогда ничего не было про гитару, а ты гитарный звук ненавидишь, значит, она играет. Вот зачем я это все замечаю? Зачем я помню шрифт, блядь, на пачке от струн, чтобы по нему восстанавливать увлечения твоей новой бабы? Я же не блядский Шерлок, это не потому, что я умная, это потому, что мне очень страшно каждую секунду и я хочу хоть как-то себя обезопасить, замечая все вокруг и пытаясь все связать со всем, потому что, если все со всем связано, получается паутина, а паутина мягкая и упругая, и с нее не упадешь.
Вер, честно. Хочешь честно?
Не хочу.
Ты знаешь, как я отношусь к мозгоправам, но тебе реально голову надо лечить. Профессионально. Ты меня бросила, пришла спустя хуй знает сколько времени и вываливаешь какой-то поток сознания, ты думаешь, ты в кино, в книжке или че? Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел и полюбил? Ты думаешь, я о тебе не думал все лето, не анализировал наши отношения? Ты же сама все это делаешь с собой и со всеми, паутинку она, блядь, хочет. Ты как ядовитый паук заманиваешь, вся такая идеальная, чуткая, спокойная, а потом заливаешь все ядом, как только тебе скучно становится. Ты хотела мне отсосать сейчас, а через три дня написать, какая я гнида и как тобой воспользовался в плохом состоянии. Ты больная, Вер.
Я получила что хотела – он на меня кричал. Он уделял мне внимание. Это было ужасно. Книжки я не забрала.
Кто-то постоянно был в моей комнате. Я не хотела знать. Как только я закрывала глаза, он нависал надо мной. Как только я их открывала – оказывался в углу, там, где его не разглядеть. Я пробовала спать с верхним светом, но тогда, чтобы уснуть, приходилось накрываться одеялом, а под ним становилось сложно дышать и казалось, что в горле пластмассовая щепка, отколовшаяся от каски военного. Я мыла голову с открытыми глазами. Я не знала, сколько денег у меня осталось, потому что не могла зайти в приложение банка: как только я видела экран загрузки, включалась пожарная сирена и уши закладывало, как при резкой посадке самолета. Я ела только еду из доставок и ждала, что однажды оплата не пройдет – так я узнаю, что деньги закончились. Вика перестала писать. Я хотела, чтобы Юлианна заметила. Я оставляла грязные контейнеры из-под еды на кухне и ждала, что она что-нибудь скажет, но она просто выкидывала их. Я бросала кеды в середине коридора. Я оставляла включенным свет в ванной. Я специально забывала в стиральной машине мокрые вещи, а на полу в ванной – трусы. Однажды, пока ее не было, я открыла дверь в кабинет и оставила так. Она ничего не сказала. Я ушла, оставив квартиру незапертой, и сидела в «Вольчеке», из окна которого было видно нашу калитку, ждала, пока придет Юлианна. Она пришла, но ничего не сказала. Я знала, что не могу не раздражать ее, но все ее раздражение, скорее всего, решается дыханием по квадрату и мыслями вроде: «Ей сейчас тяжело, такой период, нужно оставаться консистентной рядом с ней». Я ее ненавидела.