Я несколько раз пыталась позвонить Кириллу, но он не брал и заблокировал меня в Телеграме. Я спала в одежде и в крошках. Фонтанка почти замерзла, и на ней появились венки, толстые и тонкие, как у мамы на ногах. С мамой я говорить не хотела, а она думала точно как Юлианна: «Вера только что развелась, переживает, надо дать ей побыть одной». Я не хотела быть одна. Номер четыре из моего списка больных умерла, и я каждый день заходила читать соболезнования под ее последними постами. Однажды я возвращалась домой после долгих бесцельных шатаний по улице, в нескольких метрах передо мной на остановке была толпа, но, как только я до них дошла, приехал троллейбус и всех забрал. Никого не осталось, кроме меня и мужчины, вышедшего из арки. Он не делал ничего плохого, он не выглядел подозрительно, я даже не знаю, как он выглядел, – не успела рассмотреть ни лицо, ни одежду, потому что, обернувшись на полсекунды, сразу ускорилась. И почувствовала, что мужчина ускорился тоже. Воспоминание пробежало по позвоночнику, задержалось в самой верхней косточке и стрельнуло в шею. Я говорила: «Вера, остановись и подумай, все в порядке, он ничего не сделает, это один из тысячи прохожих». Я побежала, как тогда.
Тогда был влажный летний день, мне было семь, и я несла из магазина сахар и «Буратино». Сахар задрожал в прозрачной упаковке. Шмель жужжал: «Обернись быстрее». Чуть позади, по другую сторону дороги, шел мужчина. Он посмотрел на меня: липко, будто жаром в лицо пахнуло из открытой духовки. Шмель сказал: «Присмотрись». Я прищурилась, все еще чувствуя на себе взгляд мужчины. На одной руке у него не было двух пальцев. Шмель спросил: «Понимаешь, что это значит?» Мужчина пошел быстрее. Шаги его слышались где-то вдалеке, будто мне в уши попала вода. Или она правда попала? И в легкие? Поэтому не хватает воздуха? Мужчина думал не словами – картинками. Шмель листал их, как семейный альбом: вот мужчина хватает меня, зажимает локтем, и рука его с тремя пальцами – прямо перед моим лицом, я могу рассмотреть красную кожу на обрубленных бугорках, но не получается – я зажмуриваюсь и кричу, а он закрывает мне рот. Вот он тащит меня в квартиру – дом напротив, запах канализации и пятнистая, как серая ветчина, плитка на полу, раскуроченная обивка на двери, запах спирта, немытого мусорного ведра и подгнивших овощей. Вот он… «Беги!»
Я слышала, как сандалии шлепают по асфальту, как жужжит и мечется, подгоняя, шмель в правом боку и смех подростков у подъезда – что во мне было смешного? Я хотела оглянуться, но шмель не позволил: «Запнешься – поймает». Поймает. Вот-вот поймает. Чуть не поймал. Я убедилась, что дверь подъезда захлопнулась, залезла на почтовые ящики и выглянула в окно. Мужчины во дворе не было. «Это душегуб, – прожужжал шмель, – он уже много детей поймал». Я думала о том, что пальцы ему, наверное, откусил кто-то из этих детей – и так он стал еще злее, а еще о Соне, о девочках из шалаша напротив, об одноклассниках, о маме. Мама тоже в опасности? Где мама? Мама готовила дома мясо по-французски и спросила, почему я так запыхалась. Я сказала, что очень хочу есть. Маму никогда не смущало, если я отвечала невпопад, – она как будто этого не замечала. Я видела: ей интересен сериал по телевизору. Видела: она съела щепотку натертого сыра, ей вкусно. Видела: она легко трогает мясо голыми руками. Хоть что-нибудь, кроме этого? О чем сейчас думает мама? Шмель сказал: «Тут я не помощник».
Я крепко спала всю ночь, а утром проснулась с температурой 38,3. Мама вызвала врача. До ее прихода можно было плакать – и я плакала. Шмель молчал: он уже все сказал вчера. Я не ходила в школу две недели, я хотела швырять предметы и топать ногами, но вместо этого сидела на кровати и через окно караулила двор. Мужчина с тремя пальцами не появлялся.