Неподготовленные легкие скрутило от холодного воздуха, пронзило ледяными иголочками. Я несколько раз дернула дверь парадной, чтобы убедиться, что она захлопнулась, и побежала вверх, перескакивая через три ступеньки, зная, что, кроме меня, здесь никого нет, но чувствуя, что меня вот-вот схватят за шиворот. Какой еще мужчина с тремя пальцами, Вера. Какие три пальца. Его не было ни тогда, ни сейчас, встань, успокойся, подыши по квадрату и подумай. Побудь немного Юлианной. Подыши. Я не хочу быть Юлианной. Я хочу, чтобы это закончилось. Когда иглы растаяли, я написала Вике, разом, не думая, как прыгнула в бассейн. Наша переписка заканчивалась тринадцатью неотвеченными сообщениями. Я посчитала. Вика не ответила ни «а чего ты объявилась, когда от меня что-то нужно стало», ни «ага, я давно заметила, что с тобой что-то не то», а просто сказала, что хорошо понимает, о чем я, и прислала список с именами и номерами психиатров, к каждому из которых через запятую были приписаны профильные расстройства. Конечно, у Вики был под рукой такой список. Я не понимала, почему она продолжает отвечать и помогать мне, но боялась, что, если спрошу, она очнется. Я записалась к врачу, напротив которого было больше всего названий, и попросила Вику сходить со мной, надеясь, что она откажется, а я разозлюсь и тоже никуда не пойду, но она согласилась.
Мы встретились в девять утра возле старого одноэтажного здания из очень красного кирпича. Вика держала два стакана с кофе – один для меня, потому что она знала, какой я пью. Она поцеловала меня в щеку и спросила: «Волнуешься?» Все это было невообразимо – Вика и ее терпение. Внутри заброшенного на вид дома оказалась белоснежная маленькая клиника. На стойке ресепшена стояли конфетки. Я подумала: интересно, начинают ли они делать выводы уже здесь, видя, какую конфетку ты выбираешь, и не стала брать никакую.
Я села в желтое кресло, почти такое же, как у Юлианны. Почему они все выбирают именно желтый? Психиатр был молодым парнем с густой щетиной, но все, на что я могла смотреть, – его круглые накачанные ягодицы, обтянутые серыми брюками. Не то чтобы мне понравилось, просто это было очень странно. Пока он ходил по кабинету, задавал вопросы и объяснял, что со мной, перечисляя диагнозы, которых у меня нет, я думала о том, не мешают ли эти ягодицы целыми днями разбираться с истериками взрослых людей. Я все прослушала.
Мне показалось, вы расстроились, когда я сказал, что у вас нет депрессии, сказал он, сел за стол и стал печатать что-то на компьютере.
Хочет, чтобы я разоткровенничалась и призналась: конечно, расстроилась, потому что это самое понятное, что вы могли бы мне сказать. Окажись, что у меня депрессия, все бы подумали: «Так вот что с ней все это время было, как же мы пропустили». И я сама бы подумала: «Значит, я ни в чем не виновата, это химия мозга». Принтер загудел, и из него полезли бумажки, на которых было написано, какой диагноз у меня все-таки есть и что с ним делать. Врач долго объяснял, как подбирается схема лечения и почему это может затянуться. Я смотрела в окно за его спиной, полное пустых коричневых веток, и надеялась, что Вика все еще ждет меня в холле.
Первое время может быть не очень – сонливость, головные боли. Иногда подташнивает, – сказал он. – В любом случае отписывайтесь о своем состоянии.
Я вышла с рецептом на что-то практически запрещенное. Под ногами ненавязчиво шуршали листья. Вика повела меня в хинкальную.
Не тяни, начинай прямо сегодня. У меня подружке с такой же фигней уже полгода терапию подбирают, сказала она, размазывая желток кусочком теста.
Стремно как-то. Я пока подожду. Круто, что я сходила, рецепт есть, если что, но справлялась же сама как-то всю жизнь.
Но ты же сюда пришла, потому что перестала справляться?
Я подумала: это неправда, я никогда не справлялась. Распечатанные бумажки говорили: ты можешь по-другому, но я не знала, хочу ли я по-другому. Что, если только несправляющаяся я – это я? А та, другая, она будет кем-то, кто мне не понравится. Зачем все менять, да еще и соглашаться вслепую непонятно на что?
Да, – ответила я. – Но…
Я знаю все эти но. Это как в меме, мол, а что, если я начну лечиться и потеряю свою искорку. Тем временем искорка: не есть, не спать, паниковать.
Вика подняла брови, давая понять, что спорить не о чем. За окном зашевелилось. Небо сбрасывало белые неуверенные хлопья – они падали на землю и тут же таяли.
Первый снег, – сказала Вика. – Это знак тебе.
Ты последняя, кто в такое верит.
Конечно, но иногда нужно.
Я сказала, что дойду домой пешком, и несколько раз пообещала зайти в аптеку, но Вика не поверила и пошла со мной. Почему-то мне казалось, что фармацевт должна удивиться, увидев рецепт, и уточнить, хотим ли мы купить именно это, но она отдала таблетки, как аскорбинки. Если я перестану писать? Я и так не пишу, я ничего не написала после того рассказа. Даже тот рассказ не очень-то и мой, я его задокументировала, хорошо задокументировала, но мало ли кто так может. Если я просто – перестану?