Я не встречал ни одного человека, который бы не признался, что он время от времени немного злится. Возможно, гнев даже вносит свой вклад в «колорит» наших личностей, как осадок в бутылке шампанского. Возможно, пытаться вычленить гнев в музыке – это слишком большая натяжка, но есть произведения, которые прекрасно резонируют с проецируемым гневом слушателя. Например, в дни раздражения я могу найти убежище в бетховенской увертюре «Эгмонт». Я не боец, но это может быть полезно – слышать, как оркестр дает музыке хорошую взбучку, как того требует партитура. Это, безусловно, лучше, чем бросать кирпич из папье-маше в телевизор. Иногда, но не часто, я могу понять, почему некоторые водители, страдающие от избытка тестостерона, превращают свои машины в бумбоксы.
В этом и заключается главный сюрприз классической музыки: она не является успокоительным средством. Она не завораживает нас, притупляя наши реакции. Она выполняет полезную функцию – открывает окна на определенные части нас самих и позволяет нам наблюдать за ними по очереди. Однако часто вид из окна не так уж хорош. Почему это должно быть так? Как вы уже обнаружили, композиторы обычно не были безмятежными людьми. Можно высказать предположение, что все они носили в себе подавленный гнев. Он должен был где-то вырваться наружу, и лист пустой нотной бумаги, должно быть, представлял собой заманчивую мишень. Вас не арестуют за нападение на собственную симфонию. Однако обстановка накаляется, когда мы подозреваем, что музыка нападает на нас (
Хотя прослушивание и восприятие хорошей музыки может способствовать катарсису, это не обязательно приводит нас к выводу, что она делает нас лучше. Никогда не соглашайтесь с выводами музыкальных снобов о том, что они являются более высокоразвитыми существами, потому что они «понимают» Баха или Штокхаузена, а вы – нет. И наоборот, сохраняйте самообладание, когда идиот осуждает Штокхаузена или Баха, которых он еще не понял. По крайней мере, постарайтесь не пнуть их.
Разрушению представлений о классической музыке как об «облагораживающей» способствовал фильм Стэнли Кубрика «Заводной апельсин» 1971 года, снятый по роману Энтони Бёрджесса. Черезмерное насилие принесло фильму известность, сохраняющуюся и по сей день. Еще более острой проблемой стало использование музыки Бетховена («прекрасного Людвига Вана») в качестве акустического стимула для жестоких фантазий и бесчинств главаря банды. Это наводило на мысль о том, что хорошая музыка может быть и вредной. В конце концов, влияние музыки зависит от слушателя. Я с уверенностью могу сказать, что Девятая симфония Бетховена не превратит вас в психопата. В баре во время антракта на спектакле, который я недавно посетил, не было потасовок. Но Бетховен остается одной из вершин западной музыки спустя почти двести лет после своей смерти, потому что сила его музыки проникает в самую глубину осадка наших бутылок.
Людвиг ван Бетховен: «Я возьму судьбу за горло»
И вот он в красном углу: невысокий (165 см), драчливый, держащийся молодцом на взвешивании и отлично справляющийся с наполнением своей плевательницы на ринге. Его оппонент в темном углу, подтянутый, но прозрачный призрак Судьбы, выглядит потрепанным после нескольких неприятных, но эффективных ударов по ушам композитора в первых раундах. Взрывной человек из Бонна отскочил от канатов, без перчаток, и большую часть поединка держал непобедимого чемпиона на ковре. Как и всеми великими бойцами, Бетховеном движет гнев. Вы можете увидеть это на его портретах, особенно с возрастом: взгляд «я зол, как черт», непокорные волосы. Его можно почувствовать в его музыке, энергичной, как удар кулаком по столу. Это гнев, который мы все испытываем в какой-то момент жизни из-за несправедливости судьбы. Я не говорю о мелких обидах, хотя Бетховен и из-за них мог взорваться, как, например, в фортепианной пьесе 1795 года «Ярость по поводу утерянного гроша». Нет – это нечто большое. Все болеют за Людвига в этом высшем состязании, потому что он сражается за всех нас. В некоторых философиях и религиях предлагается более пассивная реакция на некоторые из подлых ударов жизни. Подразумевается, что мы просто принимаем удары и позволяем неприятностям пройти. Бетховен так не поступал. Он никогда бы не позволил себе покорно умереть.
