…Серёжка ушёл, а она всё сидела над его сочинением. Наконец, взяла ручку и чуть пониже последнего предложения поставила твёрдую четвёрку. Задумалась, улыбнулась и сделала неожиданную приписку: «Мечты мечтами, а то, что ча-ща пишутся с буквой «а» стыдно забывать в пятом классе. Повтори правила, Никитин!»
Лёнька слышит, как мама уже несколько минут переминается с ноги на ногу у двери, и понимает, чем это в очередной раз закончится. Но поделать с собой ничего не может, а, если честно, просто и не хочет.
– Хватит притворяться! – она приотворяет дверь. – Подымайся и немедленно за стол! На зарядку у тебя нет времени. Завтрак я второй раз греть не собираюсь!
Её монолог он оставляет без ответа.
– Не надоело дурака валять?
Если бы она знала, как ему это надоело.
– Как знаешь, – зябко пожимает плечами мама. – В школу будешь добираться один.
Мальчишка усмехается про себя. Он давно бы слетел с кровати и начал отжиматься на любимой медвежьей шкуре. С удовольствием покряхтел бы под ледяным душем, шлёпая себя по разгорячённому телу, как папка. А чай он прекрасно заварит сам. И не в чайнике с голубыми цветочками, а в котелке! Потому как в этой мужской посудине чай всегда пахнет хвоей, дымком от костра, даже если котелок стоит на обычной плите. Вот если бы мама, наконец, объяснила, почему папка так долго не пишет.
– Между прочим, сейчас по «железному» расписанию, составленному вами, мы уже должны заканчивать завтрак. – Она стаскивает с него одеяло. – Если бы папа сейчас мог тебя видеть, радости ему это не доставило бы.
Лёнька тотчас открывает глаза.
– В самом деле. Почему же от папки так долго нет писем?
Мама ласково берёт его за плечи и прижимает к себе.
– Милый ты мой. Он обязательно напишет. Потерпи чуток. – Голос у мамы ласковый, но в нём проскальзывают непривычно жалобные нотки. Но длится это недолго. Нотки приобретают металлический оттенок. – Мы же вчера с тобой на эту тему беседовали, и позавчера тоже…
– Мы ещё толком ни разу не беседовали, – губы сына сжимаются в упрямую полоску. – О чём угодно говорим, только не об этом.
Она знает эту манеру. Если сейчас продолжить разговор, он замкнётся и замолчит. А заставить его в этой ситуации сказать хоть одно словечко под силу только отцу. Поэтому она тихо, но твёрдо произносит:
– Леонид, ты уже взрослый человек, пятиклассник, а ведёшь себя…
– А ты как ведёшь себя? – перебивает он.
– Как ты со мной разговариваешь?! Я тебе сто раз объясняла, что у папы ответственное задание, он далеко, письма идут долго. Потерпи немного. Не сегодня, так завтра папа нам напишет.
– У папы не первое ответственное задание. Но ты-то раньше никогда так не плакала, как сейчас. Кому тогда ты вчера писала письмо?
– Письмо? Что ты, Лёнька… – краснеет она. – Я никому ничего не писала. Ты же видел у меня на столе тетради, я их проверяла.
– Тетради… Ты думаешь, мне ребята из твоего класса не рассказывают по секрету, какая ты к ним грустная на уроки приходишь? Будто потеряла что-то. Даже учителя с тобой, как с больной, разговаривают.
– Вот что, сынок! – голос мамы звучит необычно сухо и жёстко. – Поговорим лучше о твоих делах. Когда-то я согласилась с папой: родная мать не должна быть классным руководителем сына. До сей поры всё шло хорошо. Твоей свободы я не стесняла. Но как ты пользуешься этой свободой сейчас? Тебя совсем не интересуют заботы твоего пятого «А». Любимые тренировки по хоккею заброшены. В прошлое воскресенье сбежал из театра чуть ли не со спектакля. А в классном журнале? Еле живые троечки по многим предметам! Ты меня слышишь, Лёнька?
– Слышу, – покорно отвечает он.
Она начинает убеждать его в том, что они всегда с полуслова понимали друг друга, что они на сон грядущий сядут и поговорят по душам, а выходные посвятят друг другу. Начнут с субботнего похода в кино… и умолкает. Сын её не слышит. А большего она пока сказать не может.
– Всё. Умывайся, одевайся – и за стол. Не хватало ещё, чтобы я опоздала на урок.
Улица их встречает обжигающей позёмкой. Ветер больно хлещет по лицу. Лёнька прикрывается ладонями. Щурясь в маленькую щель между пальцами, он видит привычную картину: дорога, деревья, крыши, трубы. Всё это до зеркального ледяного блеска отполировано ветрами, которые старый друг их семьи, дядя Космач, насмешливо называет «виртуозами Камчатки»! И то, что он прав, можно убедиться прямо сейчас.
Вот порыв ветра касается смычком печных труб. И трубы отзываются звуками скрипки настолько высокими, что по сердцу пробегает холодок, а во рту, словно мятная карамелька появляется. Другой порыв ветра смычком касается крыш. Музыка становится гуще, торжественнее. Карамелька тает, и во рту становится сухо-сухо. Лёнька судорожно сглатывает. А ветер упруго перебирает ветви деревьев и падающими льдинками дробно разлетаются во все стороны переливы арфы. Смычок скользит по дороге, и та отвечает мяукающими звуками виолончели.
– Лёнька! – Мама хватает его за руку и разворачивает его к себе. – Ты выбрал не лучший способ для закаливания. Повернись-ка к этому сумасшедшему урагану спиной.
