Обшарпанную дверь на втором этаже Малой выбил с ноги и, не церемонясь, стеганул арматуриной по спине плешивого типа, сидевшего рядом с дверью. Тот заскулил, как побитая собака, но на него никто не обратил внимания. Я прошел коридор и заглянул на грязную кухню. Убогая комнатушка, обои серые, в разводах, как лёгкие на рентгене. Потолок в копоти и потеках разной дряни. Окна заклеены картоном, сквозь щели сочится свет – не дневной, а какой-то мучительно-больничный, как будто лампа догорает где-то в чужой палате. Пол липкий. Не от сахара – от бухла, мочи и пролитого ацетона. Повсюду говно, какие-то стремные пакеты, воняет смертью и мочой. Под столом с улыбкой спал чумазый мальчонка, обнимая дородную бабищу, которая пускала тягучую слюну себе на руку. Бера рассказывал, раньше тут кошка жила. Измученная, вечно голодная. Говорят, её сожгли просто так, потому что «плакала и жрать просила». Сейчас животные не заходят. Остались только твари. Разбитые голоса, как радиопомехи: «ещё пятку… ща погодь… у тебя вена ушла… не дышит он…». Это не просто притон. Это место, где человек распадается на молекулы, и каждый грамм этого воздуха – как тень чьей-то души, сожженной в грязной ложке. Здесь не говорят, не плачут, не просят. Здесь ждут дозы, а потом становятся частью этого уродливого места. Без имени. Без последнего вдоха. Просто – щёлк. И всё.
– Животные ебаные, – процедил Жмых, ныряя в гостиную. – Макс, он тут. С Бараном.
– О, Потап, здаро… – Пельмень не договорил, потому что я, подскочив к нему, саданул кулаком по скуле. Малой ударил ногой в грудь Барана, когда тот попытался вскочить.
– Лежи, сука, – приказал Малой, наставив на Барана конец арматуры. – А то я тебе башку проломлю.
– Потап, ты попутал нах… – и снова Пельмень не договорил, получив по рыхлой роже кулаком. Коричневые мешки под глазами и болезненно желтушная кожа явно говорили, что на хмуром он сидит уже давно.
– Чо, бабу огуляли, значит? – неприятно улыбнулся я. В глазах Пельменя блеснул страх. – Ага, догоняешь, о чем речь. По кругу пустили, сука?
– Бля, Пота… – еще один удар. Хлесткий, презрительный. Сердце радостно забилось, когда нос Пельменя чавкнул и на грязный пол упали капли крови. – Су-у-ука…
– Заткнись, – велел я, влепив Пельменю пощечину. – Чо, припоминаешь, а?
– Бля, ну попутали, Потап…
– Не, вы не попутали. Вы охуели в край, пидоры, – перебил его Зуб. – Это ж Ленка, блядво ты ебаное. Я с ней с первого класса вместе. Портфель ей носил, а ты…
Я не стал останавливать Зуба, который вымещал на Пельмене всю свою злобу. Остальные обитатели притона испуганно помалкивали. Для них такое точно было не в новинку. Они не удивлялись ни скинам, ратующим за здоровый образ жизни, ни тем, кому нарколыги торчали денег. И дня не было, чтобы кому-нибудь в притоне не дали пизды. Грязные стены помнили разное говно и равнодушно молчали, когда на изгаженный дерьмом и мочой пол проливалась кровь.
– Все, хорош, пока, – встрял я, отпихивая Зуба в сторону. – Тащите этих пидорасов вниз. Покатаемся немного.
Пельмень и Баран порядком струхнули, когда поняли, что везут их в промку, где они еще недавно измывались над бедной Ленкой. Отпизженного Барана связали и сунули в багажник, а Пельмень оказался зажат между Малым и Зубом и всю дорогу тихонько поскуливал, щупая разбитое лицо. В подвал, где все и случилось, Пельмень шел с лицом приговоренного и испуганно вздрагивал, когда в спину прилетал чей-нибудь кулак.
– Чо, тут, значит, развлекались? – мрачно спросил я и, закусив губу, посмотрел на пятна крови рядом с продавленным диваном. – Ну, ничо. Мы тоже ща развлечемся. Да, пацаны?
– Еще как, блядь, – хмыкнул Малой, со зловещей улыбкой смотрящий на диван, на котором мирно спал Гвоздь. Он чуть подумал и, замахнувшись, обрушил арматуру на спину спящего, перепугав того до одури.
– Ай! – скрипуче взвыл Гвоздь, закрывая голову руками.
– Ничо, родной, ничо, – гадко улыбнулся Малой, поддавая тому ногой под жопу. – Я только начал.
Пиздили Пельменя, Гвоздя и Барана жестоко. Когда кто-то из моих пацанов уставал, его место занимал другой. Били кулаками, били арматурами, били ногами, не обращая внимания на крики. Но в промке на крики похуй. Ленка, наверняка, тоже кричала. Молила ублюдков остановиться. И видела лишь их паскудные улыбки, чувствовала их грязные пальцы, рвущие платье на части. Мои пацаны это понимали, что лишь увеличивало их злобу и уставшие мышцы снова наливались силой.
– Как ты мог, а? – прошептал Зуб, скривив лицо. Он ударил скулящего Пельменя под дых и неожиданно заплакал. – Она ж своя была… С первого класса вместе. Я ж любил ее… Су-у-у-ка!
– Покури, Сань, – встрял я, отодвигая его в сторону. Никому в голову не пришло предъявить Зубу за слезы. Все, что случится в эту ночь, останется только между нами. Слишком уж много злобы бурлило в нас. И ее надо было выпустить.
