Когда из подъезда санитары вынесли носилки с лежащей на них Ленкой, сердце против воли замерло. Я видел ее лицо, которое покрывала мертвенная бледность. Видел бессмысленный взгляд, смотрящий в затянутое облаками небо. Видел руки, все в синяках и кровоподтеках. За санитарами из подъезда вышли Ленкины родители, постаревшие, кажется, лет на десять. С черными лицами, бесцветными, выплаканными глазами. Заткнулись даже бабки у подъезда, со страхом смотря на растерзанную девчонку, лежащую на носилках. Девчонку, которая еще вчера улыбалась, а сейчас от нее осталась лишь оболочка, в которой каким-то чудом удерживалась жизнь.
– Не положено! – рявкнул стоящий возле машины «скорой» пузатый мент, когда я протиснулся вперед.
– Нахуй иди, – процедил я.
– А, ну это… не чуди, малой, – стушевался мент, отступая в сторону. Сжав зубы, я коснулся холодной руки Ленки и вздохнул, когда она вздрогнула. В зеленых глазах полыхнула боль и ужас.
– Кто ж с тобой это сделал, родная? – тихо спросил я, так и не получив ответа. Неподалеку снова заплакала Машка, уткнувшись в грудь мрачному Зубу. Жмых смолил одну сигарету за другой и растерянно смотрел вперед, витая в одному ему понятных мыслях. Наконец он выбросил окурок, хлопнул Зуба по плечу, и пацаны отправились выполнять мою просьбу. Через пару дней я узнал, кто изнасиловал Ленку. И радостным это открытие определенно не было.
Малой, Зуб и Жмых заявились ко мне домой следующим же вечером. Уставшие и злые. Я захватил сигареты и вышел к ним в подъезд, после чего мы поднялись на пару этажей выше, подальше от лишних глаз и ушей.
– Ну, надыбали чо? – нетерпеливо спросил я, чиркая зажигалкой.
– Пельмень, – хрипло ответил за всех Малой.
– Чо? – вытаращил я глаза. Новость и впрямь была неожиданной. – Уверены?
– На все, блядь, сто, – кивнул Зуб. – Пацанов своих знакомых подпрягли. Один из них, Шуба… ты его не знаешь, спизданул, что Пельмень похвалялся, как позавчера на промке бабу одну по кругу пустили.
– Пидор, – коротко добавил Жмых, почесав нос. – Хмурым вмазался и в притоне блевотнинском все всем выложил. Трое их было, Макс. Пельмень, Гвоздь и Баран. В край ебнулись, раз на своих полезли…
– Чо еще узнали?
– Пельмень похвалялся, что Ленку качественно развел. Предложил до дома проводить с пацанами. Она ж его знала, в одном дворе живем, как-никак, – продолжил Жмых. – Ну, а когда мимо промки проходили, они ей по голове дали и к себе утащили. А там… ну, сам уже знаешь.
– Короче, они ее мало того, что по кругу пустили, – вздохнул Малой, – так еще и… ну, в жопу, короче, когда она сознание потеряла. Порвали там все… ужас.
– Где эта сука сейчас? – спросил я.
– У Клопихи на хате.
– Понял. Вы со мной?
– Обижаешь, – вздохнул Зуб. – Ленка… она ж своя.
О притоне Клопихи не знал только ленивый. Адреса у таких мест нет. Только имя. Подъезды открытые, в них входишь, как в открытый гроб. Держала притон вечно угашенная тетка, потрепанная жизнью. При ней постоянно крутился пацаненок, которого она продавала любому желающему за дозу. В этом притоне можно было без проблем вмазаться, чем угодно. Лишь бы деньги были. Ну а сколько оттуда вывезли вперед ногами, со счета собьешься. Так что не было ничего удивительного, что Пельмень с дружками обитает в подобном месте. Если уж садишься на хмурого, то перестаешь быть человеком. В твоей жизни остается одна страсть. До самой твоей смерти.
К притону мы подъехали на моей машине, причем пацаны без моих напоминаний надыбали себе пару арматур и, судя по мрачным лицам, были готовы пустить их в ход в любой момент. Конечно, пусть злость и гасила здравомыслие в моей голове, я все же отдавал себе отчет в том, что делаю. Убивать Пельменя никто не собирался. Его надо было наказать. И наказать так, как на районе умеют делать лучше всего.
