Я наклоняю голову, пытаясь вспомнить все, что произошло за последние двадцать четыре часа. На самом деле я
– Конечно, Офелия, – улыбаюсь я ей.
С хмурым лицом она наклоняется ближе:
– У вас кровь на простынях.
Голос ее тихий, как будто она пытается не допустить, чтобы остальные услышали. Охваченная смущением, я опускаю взгляд на кровать. И тогда понимаю, что одеяла сползли, открыв вид на красные пятна и крошащийся затвердевший воск.
С красными от стыда щеками я хватаю одеяло и набрасываю его на весь этот хаос.
– Спасибо, Офелия, – шепчу я, прочистив горло.
Улыбаясь, она наклоняет голову набок.
– Чем мы сегодня занимаемся? – спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие и не обращать внимание на колотящееся сердце.
Глупо было вот так заснуть.
Марисоль поворачивается ко мне, сузив глаза:
– Ваш дядя и его величество желают отобедать с вами.
Ее слова, резкие и жалящие, похожи на пощечину. И я даже не знаю, почему мне так горько: от тона ее голоса или от мысли, что придется общаться с королем, когда меня только что лишил невинности его брат. Что ж, мне не нравится любой из вариантов.
Хлопнув в ладоши, Марисоль направляется в мою сторону – ошарашенная, я быстро хватаюсь за одеяло и натягиваю его повыше, понимая, что на мне совершенно ничего нет.
– Поднимайтесь с кровати, миледи. Пора вас одевать и готовить к выходу.
Офелия подходит к Марисоль, берет ее за руку и увлекает за собой в умывальную комнату.
– Мы нальем вам ванну. Уверена, что после вчерашнего вам хочется расслабиться.
От напоминания о вчерашнем дне у меня щемит в груди, но я улыбаюсь, благодарная за то, что она, кажется, на моей стороне. Как только фрейлины исчезают, я медленно выдыхаю, поворачиваюсь и вижу, что Шейна улыбается мне с другого конца комнаты. В одной руке она держит халат, а другую уткнула в бедро.
– Не смотри на меня так, Шейна. Иди сюда и помоги, – шиплю я.
Посмеиваясь, она подходит ко мне и протягивает одежду.
– Марисоль слепа, как летучая мышь, – уверяет подруга. – У тебя вместо волос крысиное гнездо, а еще ты голая, – заявляет она с горящими глазами.
С ухмылкой я выхватываю шелковый халат и вылезаю из-под одеяла, прикрываясь тканью, насколько это получается. Мышцы стонут в знак протеста, а между ног разливается боль, от которой я вздрагиваю.
Но, как ни странно, это ощущение мне нравится.
Оно утешает меня, напоминая о том, что Тристану не все равно. Из всех, кто присутствует в моей жизни – Шейна и дядя в том числе, – он единственный, кто пришел, поддержал и оставался со мной всю ночь напролет. Он отвлек мои мысли и предоставил плечо. Поделился силой, зная, что у меня больше ее не осталось.
– Тише, – отрезаю я, едва сдерживая улыбку, которая так и норовит расползтись по губам.
Шейна хихикает:
– Ты хотя бы сотри со своего лица это… свежеоттраханное выражение.
Чуть не потеряв дар речи, я пихаю ее в плечо и позволяю улыбке наконец вырваться на свободу.
– Следи за языком, Шейна! Господи, что случилось с моей подругой? Я никогда не слышала, чтобы ты так грубо разговаривала!
Завязывая пояс, я оглядываюсь, сокрушаясь, что кровать в таком беспорядке.
– Не волнуйся, – шепчет она. – Я все сделаю.
Облегченный вздох снимает напряжение с моих плеч.
Я беру ее за предплечье:
– Мы можем провести вечер вдвоем?
В груди расцветает надежда: мне хочется почувствовать хоть какое-то подобие нормальной жизни, ведь до приезда в Саксум и начала этого долгого, мучительного пути у меня ее не было.
Ее глаза закрываются, и Шейна отводит взгляд:
– Конечно.
Из-за отсутствия энтузиазма в ее тоне улыбка исчезает с моего лица.
– Если ты занята…
– Для вас, миледи? Никогда, – смеется она, сжимая мою руку. – Ванна, наверное, уже готова.
Я наблюдаю, как Шейна подходит к моей кровати и снимает простыни. Беспокойство витает в воздухе, окутывает меня, как одеяло, и не покидает до конца утра, пока затягивается корсет, укладываются волосы, а на щеки наносится свежий румянец.
Единственное, что отвлекает меня, – это вечерняя встреча с Полом на пути в столовую.
Сердце замирает в груди от одного его вида:
– Пол.
Я останавливаюсь посреди тускло освещенного зала. Марисоль, которая решила, что это ее обязанность – сопровождать меня сюда, останавливается позади.
– Миледи, – вклинивается она. – У нас нет…
Я поворачиваюсь. Глаза мои сужаются, челюсть сжимается.
– Марисоль, столовая вон там, – я указываю на двери в конце коридора. – Ты была отличной сторожевой собакой, и я ценю, что ты привела меня сюда. Но ты свободна.
Пол едва заметно улыбается, хотя скрыть печаль, наполняющую его глаза, у него не получается.
– Иди, – шиплю я.
Но Марисоль не двигается.
– Вы не можете оставаться наедине с мужчиной, миледи, – хмыкает она. – Это неприлично.
