Как результат, мне вышибли четыре зуба, сломали ребра, левую руку, а также обеспечили разрыв селезенки и нехилую черепно-мозговую травму. Я лежал на заснеженной земле около часа и – видит бог! – там бы и подох, если бы Сара своевременно не привела помощь. Когда меня доставили в госпиталь и диагностировали повреждения, то позвонили деду и сказали, что на некоторое время придется взять тайм-аут в моем обучении.
Дома я провел семь месяцев, перемахнув через свои пятнадцать лет в шестнадцать. За это время я полностью оправился от передряги и стал осознавать, что скоро зима, а вместе с ней и начало второго семестра… Через пару месяцев предстояло возвращение в академию, и одна только мысль об этом становилась для меня невыносимой. Заливая свой страх выпивкой, я каждый божий день приходил домой пьяный, и однажды случилось это… – Он замолк, поднял руку и прислонил ладонь к правой щеке, на которой находился крупный иксобразный шрам. – За один вечер подонок изуродовал мое лицо в нескольких местах. Естественно, когда я вернулся на учебу с отметиной на полрожи, то автоматически обрел прозвище «Франкенштейн». Меня травили похлеще, чем в прошлом году, и у меня совсем не было друзей.
Если раньше я мог просто отойти в сторону и спокойно заняться своими делами, в этом году такой возможности не представлялось. Среди учащихся я стал главным фриком: ночью меня привязывали к кровати и обливали холодной водой, коллективно избивали, портили альбомы, бесконечно клеветали, чтобы спровоцировать мое заточение в карцере. С первого дня я был вынужден выживать и отстаивать свое право на жизнь, чтобы в конце концов меня не прихлопнули, как назойливое насекомое.
Время шло, и я научился давать стаду отпор. В какой-то момент мне надоело, что шайка малолетних дегенератов превращает мою жизнь в ад и заставляет чувствовать себя никчемным. Я ненавидел быть в подчинении и ясно осознавал, что если не научусь драться и не стану нападать в ответ, то вскоре от меня останется пустое место. Спустя шесть месяцев и нескольких десятков разбитых лиц, в конечном итоге от меня стали шарахаться, как от смертельной опасности. Больше ни один ублюдок не смел сказать, что моя страсть к искусству – забава для кретина, ни одна скотина не смела тронуть меня пальцем и бросить откровенно недобрый взгляд. Через два года я успешно закончил академию, и настолько успешно повысил навыки самообороны, что впоследствии смог обороняться от Натаниэля и ему подобных. – Молодой человек остановился и посмотрел на Мелинду выжидательным взглядом, а затем положил на ее плечо руку и тихонько сжал. – Как видишь, даже из самого скверного дерьма можно извлечь неплохую пользу. А если уж хиленький мальчишка смог выбраться из академии живым, с чувством собственного достоинства и отвоеванными личными интересами, то ты со своей учебой на режиссера точно справишься.
Мелинда переваривала рассказ Тэрона. Этот парень, думала она, был как чертов айсберг: на поверхности торчала ледяная неприступная глыба – колючий характер Форбса, а под водой скрывалась другая, более массивная, часть, отражающая мужественную и мудрую сторону его личности, которая заслуживала искреннего восхищения. Форбс как никто другой умел подобрать правильные слова поддержки и преподнести их в такой манере, что ты невольно начинал прислушиваться и вдохновляться. Этот человек нес миру свет.
– У меня… нет слов, Тэрон. – Сердце гулко билось где-то в районе горла, но Мелинда все же решила открыть ему свои чувства. – Когда ты говоришь, в душе появляется чувство… будто я и правда чего-то стою.
Молодой человек посмотрел ей в глаза своим сияющим проницательным взглядом и медленно покачал головой.
– Ты стоишь не «чего-то», Мелинда, ты стоишь многого. Очень многого. Гораздо больше, чем ты думаешь или можешь себе представить.
Между молодыми людьми установилось молчание, которое – учитывая ситуацию и теплоту сказанных Тэроном слов – ни в коем случае нельзя было назвать неловким и отягощающим.
– Вы больше не виделись с Сарой? После твоего отбытия из академии…
