— Нашла? Нет, не нашла я еще ни черта. Ищу только. Не сейчас, а потом я тебе покажу все, что у меня есть. Ты сегодня в точку угодила — слесарь… Знаешь, что у тебя в руках? Слесарь, Ольга. И не какой-нибудь слесарь, и все. Это — мой Витька. Таким я его увидела однажды, давно уже. А с «просто слесарем» неинтересно. Как только перестанет в человеке биться мысль — вот тебе и «просто слесарь». Это одно и то же — «просто профессор». Как хочешь назови. Ну, чтобы тебе было ближе — «просто генерал». Только одного на свете не бывает — «просто художник». Художник — это уже не просто. Знаешь… А я ведь не художник. Витька художник, а я — нет. Но я буду, буду!.. Вот увидишь.
Она стирала прямо посередине хаты. На две положенные боком табуретки она поставила ванну. Принялась таскать из бочки воду ведрами. Нелька подхватилась помочь.
— Завод — это, брат, штука! Самое сердце… Я много думал, товарищ Штоков. Все вспоминал вашу картину. Рабочий класс… Если мы не для них — для чего же мы тогда?! А? Это вы здорово делали — о рабочих создавали свое полотно. Трудный вы народ — художники…
Коренастый, подтянутый полковник не притронулся к чашке. Он сидел напротив Марии Сергеевны, словно за столом заседаний, пряча руки. Курашев позвякивал ложечкой в стакане — посуда была у них разномастная.
— Нет, ты послушай, мама, ты послушай. Я еще не знаю, так ли это. Может быть, мне это кажется… Он летчик. И он улетел. Я видела его только два раза, когда познакомилась и когда он улетал. Я вышла к метро, и мы встретились там. И простились. И все. И у меня только одно его письмо.
Сестры убирали посуду. Мать повела Стешу в комнату, что отвели им и все там приготовили. А отец поглядел на сына и сказал:
Сколько бы лет ни разделяло тебя с родным человеком, если он действительно родной тебе, встретишь его и узнаешь. Узнаешь, как бы ни изменило его время. У центрального входа в университет под сумрачными, хотя и высокими мраморными сводами стоял человек. Он был один в этот час и стоял неподвижно, в плаще и с непокрытой седой головой. И Светлана узнала — отец. Она остановилась, не доходя несколько десятков шагов, на таком расстоянии, что нельзя было еще видеть черт лица его. И она узнавала в подтянутом, сухом мужчине в плаще с поднятым воротником и засунутыми глубоко в карманы руками отца. Уже видела его серые медлительные глаза, видела большой тонкогубый, плотно сомкнутый рот; видела все это потому, что на расстоянии ощутила свою похожесть на него, потому что ждала этой встречи трое суток, с того самого момента, когда он позвонил, а никого дома не было. Она сама взяла трубку и услышала далекий с хрипотцой голос, уже знакомый ей по прежним телефонным разговорам.
Они выпили с маху. И Нелька, упав головой на сгиб своей руки, в которой еще держала рюмку, запела, покачиваясь, неожиданно высоким и чистым голосом:
Он помолчал, тоже не глядя ей в глаза. Потом выдавил:
— Муж у меня лесоруб был, — после небольшой паузы сказала тетя Катя. — Знаешь, леспромхоз есть — Даниловский. Сколько там лесорубов — батюшки мои! Сколько дерев поналомали! На том свете греха им не отмолить. Дерево-то, оно ведь тоже не так себе растет, не само по себе, а для чего-то. Вот муж мне показал — стоит кедр. Дерево, как все остальные. Ну, малость побольше да покрепче. А приглядись, сколько вокруг него живого всякого: и птицы, и звери, и травы, какая не возле каждого дерева-то поднимается. Это муж мой говорил так, а я и сама потом заметила, кто топор ай пилу с мертвой душой берет, без раздумий, тому хоть кедр, хоть береза, — зарубит, даже малое, невозникшее еще… Я, милая, здесь десять лет уже работаю. Я много чего видела.
И они вышли на крыльцо и долго молча курили, глядя в вечереющее небо и на снег.
— Завтра, мама…
Минин вернулся к своей сигарете. Она еще дымила. Он затянулся.
— Все в порядке, все в порядке. Скажите профессору — аритмия кончилась. И венозное давление почти нормальное.
Ей хотелось, чтобы дорога кончилась и она смогла бы увидеть Курашева.
А у нее за плечами уже был Меньшенин, и его руки в операционном поле, она уже испытала на себе ту гордую тяжесть, когда мужчина в трудной работе со всей серьезностью опирается на дружеское плечо. Эти пять дней. И всерьез она впервые поняла первого в своей жизни человека — Ольгу, и впервые в жизни позавидовала чужой стати — стати Курашевой. И говорить сейчас или даже в ближайшее время Волкову об Ольге, видимо, не следовало.
Вспомнив, что полковник, отпуская его, сказал, что поставит его в известность, когда вопрос с назначением будет решен, Барышев снял трубку, позвонил дежурному офицеру отдела, передал — для полковника — свой новый адрес.
Он еще постоял на длинных и широких ступенях парадного подъезда, влажных не то от поливки, не то от дождя, который успел пролиться на знойный асфальт, пока он ездил, и остудить его. Закурил, глядя вверх, в надежде найти свое окно, не нашел и, докурив сигарету до фильтра, зашагал вверх.
