— Это нелегкий вопрос, — сказал он. — Я буду ждать вашего ответа. Но времени мало и у вас и у меня. Позвоните в госпиталь. Или приезжайте.
— Нет-нет. Продолжайте, — сказал Жоглов. — Очень интересно.
Письмо было большое. Алексей Иванович Жоглов читал его долго, хмурил свои светлые кустистые брови, покусывал губы. Он знал Штокова, знал о том, что старик очень мало пишет, что когда-то он был известен и пользовался в области большим авторитетом. Алексей Иванович был знаком и с историей его давнего полотна, которое навлекло тогда на Штокова большие неприятности. Эту картину Штокова — «Сорок второй», изображавшую цех сталелитейного завода, отнесли почему-то к очернительским. Сейчас Жоглов и себя считал в чем-то виноватым, недоработал, видно, пустил все на самотек. У художников в общем-то здоровый коллектив, хорошие традиции. Тематика того, над чем они работают, самая боевая. Валеев пишет «Восставшие», Зимин — «Политкаторжане», живописец-пейзажист Галкин создает неплохие свежие полотна, где видно и сельского труженика, и пейзаж современного села. Молодежь, правда, бродит. Но у тех поиски чисто по форме, а не по сути. Можно считать, что все благополучно. И надо же! Такая вдруг осечка.
Полковник не думал, что Стеша умеет водить мотоцикл. И он чуть-чуть усмехнулся, увидев за штакетничком тяжелый курашевский мотоцикл. Люлька была зачехлена, и мотор постукивал на холостом ходу. Зеркальце на руле подрагивало, словно в нем пульсировал свет.
Мужским хриплым голосом Стеша после долгого молчания сказала:
Ольга постояла немного и, чувствуя неловкость своего положения, вошла в студию — парни даже не оглянулись. Это и понравилось ей и в то же время лишило ее остатков уверенности.
Не успела Стеша ответить, смотрела на него снизу вверх, испытывая что-то материнское в душе и нежное.
— Ты что-то с Иркой больно по-взрослому…
— Я вряд ли буду иметь честь ассистировать вам. Дела, знаете. И несколько больных уже подготовлены к операциям. Не обессудьте. И от моих коллег заранее примите благодарность.
— И ничего ты не знаешь!.. Ничего…
— Ольга, — оборвал врач. — Занимайся своим делом.
Всего-то четыре слова, а перед мысленным взором Волкова встало прелестное лицо. Он почти наяву видел, как влажные и немного бледноватые молодые губы актрисы касаются телефонной трубки.
И еще она не скрывала сейчас своей радости от того, что увидит Меньшенина. И не удивлялась тому, что этот человек так много значит теперь в ее жизни.
Он не мог спать. Под утро, когда в гостиничном номере обозначились, чуть посветлев, окна, Барышев зажег настольную лампу и написал Светлане письмо. Внезапно и просто написалось оно и оказалось, когда он его написал, настолько необходимым, что Барышев тихо засмеялся.
— Но ты ведь тогда была санитаркой совсем в другом районе, бабушка милая…
— То же самое я отношу и к себе, Волков.
— Марию Сергеевну, пожалуйста.
Ну что, казалось бы, особенного сказал Климников ему? Почти ничего. Но весь его вид, голос, глаза и даже то, что он полусидел на постели почти раздетый, все говорило Арефьеву много. Он вдруг подумал, что, поменяйся они местами, Климников видел бы в нем не больного и умирающего, а человека — до последней секунды. Арефьев еще думал и о том, что Климников отлично понял его, Арефьева, и это было самым тяжелым.
Ночью Мария Сергеевна ничего не могла сказать своей старшей дочери: растерялась, была ошеломлена.
Ранняя осень в городе ощущалась как-то приглушенно. С горьковатой негромкой радостью догорали тополя, казалось, листва их, раскаленная прежде июльским, а потом и неудержимым августовским солнцем, светилась сейчас уже сама, изнутри. Даже в пасмурную погоду улицы казались более просторными, а стены зданий, которые за лето, в общем-то, выгорели, представлялись просто посветлевшими.
Сережка ходил по этим местам степенно, как хозяин. И он все рассказывал матери — какую рыбу поймал с дедом в прошлое воскресенье и как нес ее в банке с водой, и как завидовали ему мальчишки. Он знал, что здесь живет большой, ростом с Васькиного Шарика, бобер, и дружит этот бобер с другим бобром на той стороне, в заливчике, потому что их видели вместе и скоро у них будут, наверное, детеныши. И дед говорит, что можно пригласить бобрят на зиму в дом, а потом отпустить их в реку. Только, наверно, они уже не уйдут: привыкнут к деду и Сережке. Ну, тогда они летом станут купаться вместе.
— Помню…
— Мария Сергеевна, — сказал Меньшенин. — Мне пора восвояси. Все мои дела здесь закончены. За те дни, что я провел здесь, я много думал.
Наверно, так и должно было случиться — Волков принял эту женщину сразу и безоговорочно. То было счастливое стечение обстоятельств в его жизни: и война близилась к концу, и новенькие полковничьи звезды, и только что полученный орден, и сам он весь был наполнен каким-то непонятным ему ожиданием счастья, и он испытывал такое, точно женщина спускалась прямо в его душу.
