Он видел комнату. Видел застекленную дверь в кухню, где горел свет. И запоминал, запоминал все мгновенно и навсегда: и чистую, какую-то очень обжитую суматоху вещей — разбросанные там и сям по вымытому полу игрушки, разнобойную стайку туфель, и девичьих, и детских, что паслись у ножек стола, словно корабли в океане, когда их видишь с большой высоты (даже пол здесь был необычного — зеленого цвета); и несколько гравюр по стенам, и крохотный приемничек в углу на ножках, там, где должен был бы стоять телевизор, и полужесткий диванчик с разложенными на нем платьями. На все это у Волкова хватило мгновенья. Он задохнулся и стоял, не замечая того, что его сильные руки смяли чужую фуражку, что он стискивает зубы так, что ломит в висках. Он слышал шуршание. И Людка сказала совсем тихо и просто:
— Я понимаю вас, товарищ маршал… — отозвался Волков негромко.
Стояла мягкая московская зима. Снег не таял, но был влажным, податливым, и на нем оставались темные следы.
Фразы его были длинными и тяжеловатыми. Но он говорил так же, как работал, — завершенно и четко. И то, что он говорил и как говорил он это, дорого было для нее. Точно она знала Меньшенина много лет и много лет испытывала к нему ту дружбу и доверие, которые сейчас овладели ею. А ответить ничего она не могла — он сам ответил себе этими словами. И замолчал. Она тоже молчала, трогая кончиками пальцев края чашки, из которой не отпила ни глотка.
Поплавский, устраивая натруженную больную ногу, сказал ему в тон:
— Ерунда, профессор. Я должен знать. Вы что же думаете: я начну метать икру и плакать в жилетку? Я — коммунист и привык правде смотреть в глаза. Я должен знать. Это — рак? Или как вы его там называете…
Может быть, вот этого ощущения полноты дня, чуть-чуть усталой зрелости красок и не хватало Марии Сергеевне, чтобы в ней родилась негромкая радость от предстоящей встречи с мужем.
А Скворцову, войдя к нему, он сказал:
Она даже испытывала благодарность к матери за то, что та настояла на своем и отправила ее в колхоз. А то, что вчера пошла к Артемьевым и была там, и мстительно радовалась, слыша, как добрая Варвара Сидоровна говорила с матерью по телефону, это было просто так… Просто так.
И пошла опять стирать.
И некрасив он был, и грузен в свои тридцать четыре года, но было в нем что-то такое, мимо чего нельзя было пройти. Колпак он носил, как подводник пилотку. И халат его, безукоризненно-чистый, был подогнан тютелька в тютельку и сидел на нем, как вечерний костюм. И всегда нейлоновая рубашка мягким воротником удобно охватывала его могучую шею. И забывалось, что он грузен и некрасив, забывалось, что у него маленькие, воспаленные от вечных недосыпаний глазки, и после того как Мария Сергеевна разглядела подлинную красоту в совершенно ужасном Меньшенине, она и в Прутко увидела ее. И была права. Прежняя неприязнь к этому человеку за его лихость, за его самонадеянность, за ту мужскую легендарность, которая коснулась и ее ушей и которая делала трудным для нее всякое общение с ним, вдруг исчезла.
— А ты этот вопрос уже решила?
Курашева Поплавский так и не увидел.
— Нашла, нашла… Сама ведь знаешь, нашла.
И Волков сказал:
— Зачем ты спрашиваешь?!
— Я запомнил номер, Светлана, — резковато сказал он. — Мне необходимо вас видеть.
И он не видел в этом сейчас ничего сверхъестественного и ничего мистического, потому что никогда еще за всю свою жизнь он так не сознавал себя коммунистом. Ему только мучительно, до физически ощутимой боли было жаль всего, что он не успел увидеть и сделать, и теперь уже не увидит и не сделает.
И он вспомнил, что было время, когда его тянуло к людям. Именно тянуло. Когда он исподволь, тяжело и молчаливо из-за своего характера, влюблялся в какого-то человека, и нес его в себе, и мысленно видел его всегда, и тянулся к нему. И тогда он стал политруком, партийным работником. А потом была война. Потом было два окружения. И эта тема войны, на которую он наткнулся сейчас, еще не была обдумана им. Потом, после победы, привыкнув к тому, что он жив и будет отныне жить, он переживал свою войну вместе со всеми, заодно с этими всеми считая себя победителем. И заодно с ними он переживал и военные неудачи, сделавшиеся на расстоянии не страшными. Но он ни разу еще не коснулся войны вот так, один, наедине с самим собой, чтобы наконец разобраться, что укрепила в нем война, что она расшатала в нем.
— О да, — сказала Ольга. — Я тебя не видела целую вечность.
Она молчала. Он помолчал тоже. Потом он сказал:
Она смотрела в прекрасные хитрые глаза дочери.
Маршал сидел на стуле по-мальчишески, светло-седая редкая челочка свисала ему на лоб, он положил ногу на ногу и опирался о колено рукой с зажатыми в ней замшевыми перчатками. Эти перчатки и челочку Волков видел все время, помнил их и говорил он для маршала, досадуя, когда багровая шея командующего округом и его огромное плечо с золотым в три звезды погоном закрывали маршала.
Арефьев встал, поцеловал у нее руку. Сказал:
Возле операционной палаты она остановилась. Ждать пришлось недолго. Меньшенин вышел и увидел ее.
