И шагнул в сторону, давая генералу место у планшета. За это время чужая машина заметно продвинулась на северо-запад. Ни Волков, ни Поплавский и никто другой из присутствовавших не предполагали, что через две-три минуты, когда Портов и Чаркесс уже будут на подходе и смогут сами увидеть «Валькирию», произойдет еще одно событие, которое потребует от всех мгновенных решений и значительно большего напряжения, чем то было до сих пор.
— Что вы сказали, Алексей Иванович? — проговорил он, почувствовав, что Жоглов ждет от него ответа на вопрос, который, видимо, задал только что.
Он положил трубку. А Мария Сергеевна снова удивилась тому, как все в этом человеке естественно. Разговаривая с ним, можно совсем не искать в его словах и в жестах иного, скрываемого им смысла или чувства. Пошути вот так Арефьев — она бы и не знала, как себя вести, потому что за шуткой его стояло бы весьма серьезное отношение его к своей собственной персоне, к своему положению.
— Я слышала о ней, — сказала Нелька. — Давно только.
— Я против обузы.
— Я не москвич, и я солдат.
Он с неожиданной, казалось бы, легкостью взбежал по невысоким ступенькам, стремительно вошел в коттедж. Все здесь оставалось прежним, словно он и не уезжал никуда. Волков позвал негромко:
— Я жалею, что у меня нет сына — ровесника твоим пилотам, генерал. Внук… К внуку иное отношение — стариковское… И это не переступишь в себе. Во внуке никогда не увидишь преемника — он, так сказать, предмет восторгов и заботы, но редко — раздумья. Сын — это другое. Ты, Волков, счастливый. Твои дети ближе к тебе, чем мои.
Здороваясь с Марией Сергеевной, спросил:
— Хочешь — подержись. Знаешь, все-таки авиация с винта началась.
Меньшенин же уехал в Сибирь. И пока ни один из них не добился заметных успехов, они не знали друг о друге ничего. Только раз или два в те годы Арефьев натыкался на записки Меньшенина по поводу возможности оперативного лечения синих пороков сердца. Статьи Меньшенина заинтересовали Арефьева, но при ближайшем рассмотрении показались ему скорее научно-фантастическими, чем научными. Город, в котором начал работать Меньшенин, был значительно крупнее этого города, но все-таки и он был провинцией. Меньшенин, как считал Арефьев, если и не погнался за модой, царившей за рубежом, то позволил себе пооригинальничать по молодости. Да и сам Арефьев занимался полостной хирургией — она захватила его всего, он много души отдавал поискам новой модификации «улитки Юдина» — способу ушивания резецированного желудка, операциям на почке.
— Ну, женщины, пора. Значит, ваш истребитель спит. Я распорядился, чтобы позвонили, как он проснется. Значит, спит, а нам пора. Маша, вы поедете с нами? Мне тоже там надо кое-кого увидеть.
Потом он пил воду. Голос гремел, но уже далеко позади — под громадным небом он приобрел свои истинные размеры.
— Там море? — спросила она. — Это вы его послали?
— Но ты же можешь. — Это сказала она уже из комнаты.
— Да… — помолчав, сказал он. — Жаль… Тяжелая утрата…
Витька, не отрываясь от кофейника, мотнул черной кудлатой головой.
Самый хороший летчик тот, у кого никогда ничего не случается. Ничего не случалось и у Барышева. Бывало, отказывали приборы в горизонтальном дневном полете, но тогда с высоты десяти тысяч метров он видел аэродром. Было так, что во время пробега отказали тормоза, и он катился до конца полосы. И он считал себя надежным летчиком. А сейчас он неожиданно для самого себя понял: чем бы ни грозила ему посадка, он должен сесть — не уйти в зону и бросить машину, а сесть. И он сказал второму летчику:
Стояли изнурительные, жаркие, без конца и без края долгие дни. Сашка вставал на рассвете и в трусах и в белой майке босиком выходил на крыльцо. Озирал небо и тихо, но яростно ругался. Нелька, спавшая в летней пристройке, слышала и как он вставал, и как шел, шлепая по чистейшим половицам, пил большими глотками воду, и капли с его широкого, с ямочкой, черного от невозможности выбрить подбородка тяжело падали на пол. И все это Нелька, закрыв глаза, видела. Здесь, за дощатой щелястой перегородкой, она открыла в себе способность видеть то, что нельзя видеть одновременно. Она видела, как прохладный комок воды, светясь серебряным светом, катится в гортани у Сашки, видела, как падает эта капля с подбородка, видела, что за сенями в это время сиреневые ранние сумерки. Она видела даже, как зреет хлеб. И у нее по спине, от вдохновенья и проницательности, бежали мурашки. И она видела в то же время, как на семейной кровати, раскинув красивые полные руки, едва прикрытая полотном до пояса, досыпала последние мгновения Рита.
