Ольга перехватила отцовский взгляд.
Они прошли порядком, и Барышеву нравилось идти, не зная, куда он идет, — это тоже была свобода.
Он думал непривычно обстоятельно и подробно, точно читал доклад на каком-нибудь ответственном семинаре. Мыслил так, точно говорил, хотя и про себя — каждое слово до конца. «Какая там старость! — вдруг с досадой подумал он. — Всего пятьдесят. Да и того нет — сорок восемь всего».
Все тот же холст стоял на мольберте — «Каторжане», только с тех пор, как здесь побывал Алексей Иванович впервые, еще две фигуры на нем, намеченные прежде углем, теперь были прописаны, закрылось темным небо, тяжело и прочно стояли на скалистой земле ноги каторжан, обутые в сапоги и серые тяжелые ботинки, но еще оставались на холсте места, чуть только тронутые кистью и не тронутые вовсе. И те же этюды стояли вдоль стен, и горшки с кистями, краски, флаконы занимали подоконники двух больших длинных окон.
Она многое научилась делать и в клинике. Когда заканчивались перевязки, она шла в детскую палату — ее тянуло туда неизвестно почему. Может быть, оттого, что совсем недавно она рассталась с Ирочкой. Людкина дочка… Людкина… От любимого и ненужного… Ольга мучительно раздумывала, смогла бы она поступить так или нет. Но ничего для себя не решила. Ей и невозможно было решить такое для себя: не было человека, которого бы она мысленно представила себе близким. Даже старшая сестра, стареющая красавица Александра Петровна как-то привыкла считать, что Ольга обязана, что ли, детской палате. Если там что-нибудь случалось экстраординарное, Александра Петровна разыскивала Ольгу и выговаривала ей, поджимая подкрашенные губы. Если Васька обижал Леночку, нянька, сонная, ленивая, хоть и молодая, грудастая Варька (ее так и звали — Варька), говорила Ольге тусклым своим голосом:
Волков не знал, что маршал подумал в эту минуту: «Нет, все правильно. И хорошо, что у них здесь хватило выдержки. А что им трудно пришлось — на то и военная служба». И маршал вспомнил один эпизод из первых месяцев Великой Отечественной войны.
Каждый день утром Наташка уезжала с ребятами в пригородный совхоз. Убирали капусту. Сначала Наташа хотела увильнуть — гимнастика, тренировки. Среди своих дел и переживаний Мария Сергеевна уловила тот особенный оттенок смирения и жалобы в голосе дочки, который звучал всякий раз, когда она хитрила.
— Ну вот и все, дорогие мои, мне пора. Засиделась. Холст ждет, руки стосковались. И если есть у меня дорогие люди — то это вы и есть.
Меньшенин выслушал предлагаемый ему Арефьевым план и согласился с ним.
Кулик был бледен и смотрел на присутствующих, прищурив свои огромные, всегда синие, а теперь обесцвеченные болью и тоской глаза. Но он умел смотреть как-то очень мужественно. Ольге было знакомо то пронзительное выражение глаз человека, который знает о смертельности своего заболевания и боится смерти. В такие глаза Ольга никогда не могла смотреть. С Куликом иначе.
Через десять минут они выезжали со двора. Он сам вел мотоцикл, а она, в тужурке и в брюках, сидела в коляске, хотя ей больше хотелось сидеть на заднем сиденье, чтобы ощущать его руками и грудью, вдыхать его запах.
Ольга кивнула.
Она опомнилась, когда оказалась за столом. Рядом с Поплавским оставался незанятым стул. И там на тарелочке стояла рюмка, доверху налитая коньяком.
— Один раз можно, мамочка. Пойдем.
— У нас хорошо знают твою маму, Ольга… И я ее знаю…
— Нет, ребята, ничего мне не нужно… Вот стою. Люблю это место. И самолеты ваши люблю.
— Поставьте кровь.
Жена генерала, Мария, появилась первой. И генерал, не двигаясь, смотрел, как она спускается к нему по лестнице, легко касаясь темных перил тонкой рукой. Он никогда не говорил ей, что любил видеть ее именно такой, спускающейся по лестнице. Шаги заглушал ковер, и походка Марии, легкая, почти девичья, всегда напоминала ему их первую встречу: в офицерском доме отдыха в сорок четвертом году в Германии. Она, старшина медицинской службы, сопровождала в этот дом отдыха обгоревшего во время штурмовки командира своей авиадивизии.
Сам того не зная, Волков был очень близок к истине. И спасло его от того, чтобы догадаться, насколько он прав в своих словах, одно: он и мысли не допускал, что в шестнадцать лет возможно такое, да еще с его дочерью, с гордой, красивой и ужасно хитрющей девчонкой.
— Ты не поймешь этого, папа. Пока не поймешь.
И цель была захвачена, и Курашев уже сказал земле: «Цель вижу, атакую». И вдруг Поплавский с земли ответил:
Отец встретил его словами:
Светлана помолчала, держа в руках верстку, и сказала неожиданно для себя самой:
Валеев, видимо, имел свое особое мнение, но Зимина не перебивал. А когда тот замолчал, проговорил:
— Вы так считаете?
Гостевский посмотрел на нее, помолчал и рванул «санитарку».
— Ночь еще выдержишь?
— А я, брат, ничего тебе не принес, — огорченно проговорил Алексей Иванович. — Дело тут не шибко веселое…
— Ты будешь красивой женщиной, Анна. Поверь. Но половина дела зависит от тебя.
Он принял решение, и ему стало легче. И озорно как-то, и немного грустно.
