Горели земли, и чернела высь,И от разрывов закипали реки,И свет, казалось, кончился навеки,И реки слёз и крови пролились.И жизнь над смертью потеряла власть.И связь времён земных оборвалась.Но – совершилось; и в конце концовСочли убитых… Не сочли тех многихБезумных и безруких, и безногих,И всех детей, не помнящих отцов.Под страшный блеск салюта, вдовий войТогда отсчёт годам был начат снова –На этот раз не с Рождества Христова,А от войны последней мировой.<p>Баллада о блокадном одеяле</p>И моё рожденье означало:Мне начало и конец войне.От войны осталось одеялоВ нашем доме – и досталось мне.Засыпал под ним, колючим, долгоПо глухим уральским вечерам,Гладя треугольный – от осколка,Крепкой штопкой заживлённый шрам.Потому причастен Ленинграду,Никогда не виданному пусть,Всё про ленинградскую блокадуЗнал я – до слезинки – наизусть.Знал, как страшно вздрагивали зданья –Артобстрел, и снова – артобстрел.Чудом от прямого попаданьяМамин дом в ту зиму уцелел.Дед мой умер. Брат, отец и мамаЖили, жили, жили всё равно.И заместо вышибленной рамыОдеяло вставили в окно.А снаряды на излёте выли.И насквозь промёрзшее сукноТем осколком ранило навылет,И навылет – двери заодно.Выжили – душа осталась в теле.Выжили потом ещё – на льдуЛадожском, расстрелянном, в апреле –У страны военной на виду.Уместились вещи в одеяло.Не вместиться было той беде.Будто вся дорога до Урала –По колёса в ладожской воде…Я родился. Жили – не тужили.А году в шестидесятом мнеОдеяло новое купилиИ почти забыли о войне.Чтоб война не помнилась упрямоИ сыновним просьбам вопреки,Одеяло старенькое мамаРаскроила на половики.<p>Послевоенная музыка</p>
