Шведские спички полностью

До сих пор все шло хо­ро­шо, но Оли­вье знал, что Гас­ту­не не­ми­нуе­мо вер­нет­ся к раз­го­во­ру о сво­ей вой­не. Мо­жет быть, маль­чи­ку бы­ло б да­же ин­те­рес­но, ес­ли б ему об этом рас­ска­за­ли как-то по-дру­го­му, но у Гас­ту­не все это дав­но пре­вра­ти­лось в та­кую ску­ко­ту из-за обя­за­тель­но­го пе­ре­чис­ле­ния мест сра­же­ний и но­ме­ров пол­ков, в ко­то­рых он сам вско­ре со­вер­шен­но за­пу­ты­вал­ся.

— Вой­на, ви­дишь ли… — на­чал Гас­ту­не.

Вслед за этим шло уже нев­нят­ное бор­мо­та­нье, ко­то­ро­го Оли­вье не по­ни­мал, со­всем как в церк­ви, ко­гда кю­ре пе­ре­хо­дил на ла­тынь. Маль­чик смот­рел на дно рю­моч­ки, где ос­та­ва­лось еще не­сколь­ко ви­шен в на­стой­ке, слиш­ком для не­го креп­кой. Вре­мя от вре­ме­ни он под­ни­мал го­ло­ву и де­лал вид, что весь­ма за­ин­те­ре­со­ван, но Гас­ту­не про­дол­жал бы го­во­рить и без это­го.

Вре­мя тя­ну­лось дол­го, про­шел час, мо­жет, два. Маль­чик все еще был здесь, си­дел, об­ло­ко­тив­шись о стол, ему бы­ло очень не по се­бе, но уй­ти он не ос­ме­ли­вал­ся. Гас­ту­не все еще тол­ко­вал о ро­ди­не и о жерт­вен­но­сти, но все это бы­ло ка­ким-то пус­тым и от­вле­чен­ным. Что же ка­са­ет­ся му­зы­ки, то он, как и все­гда, на­сви­сты­вал лишь во­ен­ные на­пе­вы. Люсь­ен го­ва­ри­вал о Гас­ту­не, что тот в мла­ден­че­ском воз­рас­те, ви­дать, про­гло­тил горн. На­ча­лось его пе­ние с «Под­ни­май­ся, сол­дат», за­тем он ис­пол­нил «Со­чти­те, со­чти­те ва­ших лю­дей», а дру­гие пес­ни бы­ли свя­за­ны с ка­зар­мен­ным бы­том: «Кап­рал — это, зна­ешь ли, фрукт», или «Нет-нет-нет, я не пой­ду». А вот по­сле все­го это­го Гас­ту­не дой­дет и до из­люб­лен­ной те­мы о «Де­тях Ар­мии». Еще не­мно­го, и он бы про­вел с ре­бен­ком строе­вые за­ня­тия.

Вне­зап­но Оли­вье ре­шил­ся. Он встал и зая­вил: «Я ухо­жу». Гас­ту­не был до край­но­сти удив­лен: «А по­че­му ты ухо­дишь?» Маль­чик от­ве­тил: «Уже вре­мя ужи­на!»

Вы­хо­дя, Оли­вье по­вто­рял: «К чер­ту его! К чер­ту! К чер­ту!»

По пу­ти он пе­ре­ки­нул­ся сло­веч­ком с Ра­ме­ли, ко­то­рый за­ни­мал­ся анг­лий­ским язы­ком в пус­той лав­ке сре­ди мяс­ных туш и па­ке­тов с ма­цой. На по­лу в опил­ках ва­ля­лись кос­ти и от­бро­сы, де­душ­ка не­то­ро­п­ли­во их вы­ме­тал. Эта мяс­ная лав­ка чем-то не­мно­го пу­га­ла Оли­вье. Эло­ди, Аль­бер­ти­на и дру­гие зна­ко­мые ни­ко­гда не по­ку­па­ли там мя­со. А на во­прос ре­бен­ка од­на­ж­ды от­ве­ти­ли:

— Это осо­бая мяс­ная лав­ка, ев­рей­ская, по­ни­ма­ешь!

Оли­вье не­ред­ко раз­гля­ды­вал кус­ки го­вя­ди­ны, под­ве­шен­ные здесь на крючь­ях, как буд­то они таи­ли в се­бе ка­кой-то страш­ный сек­рет. Мо­жет, на­ста­нет день, и Ра­ме­ли, ко­то­рый был не­пло­хим то­ва­ри­щем, хо­тя и при­над­ле­жал к бан­де с ули­цы Баш­ле, разъ­яс­нит ему это. Или Джок Шлак ска­жет — Оли­вье ви­дел, как его мать за­хо­ди­ла в это стран­ное ме­сто.

Чтоб обо всем этом не ду­мать, Оли­вье по­шел по­бол­тать к Бу­гра, ко­то­рый, что-то вор­ча се­бе под нос, за­став­лял пить мо­ло­ко то­щую кош­ку, по­доб­ран­ную им на ули­це. Оли­вье не стал рас­ска­зы­вать ста­ри­ку о Пау­ке — это бы­ла его тай­на — и за­те­ял раз­го­вор про Гас­ту­не, про его аль­бо­мы и про те во­ен­ные и пат­рио­ти­че­ские ис­то­рии, ко­то­рые тот ему се­го­дня по­ве­дал.

— А ты, Бу­гра, не был на вой­не? Был? То­гда по­че­му ты о ней не го­во­ришь?

Бу­гра бы­ло на­хох­лил­ся, но вдруг при­нял­ся за­бав­но ку­дах­тать, как он де­лал все­гда, ко­гда на уме у не­го бы­ла ка­кая-ни­будь хит­рая вы­ход­ка. Он по­че­сал бо­ро­ду, за­тих, сно­ва за­сме­ял­ся и по­са­дил Оли­вье к се­бе на ко­ле­ни.

— Лад­но, — ска­зал Бу­гра, — по­го­во­рим о вой­не. И еще нау­чу те­бя од­ной слав­ной пес­не!

— Вот это да! — вос­клик­нул Оли­вье, це­нив­ший му­зы­каль­ные вку­сы сво­его дру­га.

И Бу­гра, от­би­вая ку­ла­ком ритм, на­чал петь:

Оли­вье слу­шал Бу­гра с боль­шим удив­ле­ни­ем. Он пло­хо раз­би­рал­ся в люд­ских де­лах, но счи­тал, что уж этот-то че­ло­век не­на­ви­дит все во­ен­ное. А сей­час Бу­гра его за­став­лял вме­сте с ним петь:

Вско­ре ре­бе­нок ус­во­ил пер­вый ку­плет и при­пев, ко­то­рый на­до бы­ло по­вто­рять ка­ж­дый раз с но­вым вы­ра­же­ни­ем.

— А те­перь, — ска­зал Бу­гра, — ко­гда Гас­ту­не опять бу­дет вдалб­ли­вать те­бе свои ис­то­рии, ты ему спо­ешь это, но толь­ко прячь яго­ди­цы, а то он обя­за­тель­но те­бе на­под­даст.