Она порывисто обняла меня. Ни одна синьора этого раньше не делала – только синьорина Эстер, да и то изредка. Впрочем, обе они всегда были не такими, как другие.
– Слушай, – сказала мисс очень серьезно. – Ты молода и, может случиться, влюбишься. Но никогда, запомни, никогда не позволяй мужчине проявлять к тебе неуважение, мешать делать то, что кажется правильным и необходимым, что тебе нравится. Твоя жизнь – только твоя, помни это. Ты никому ничего не должна, только самой себе.
Это были непростые слова, слова американки. Женщина должна приносить себя в жертву, должна терпеть и не может себе позволить, чтобы за ее спиной судачили. Так меня всегда учили, так делали все вокруг. И разве не принесла я сама огромную жертву, оставив мечты о синьорино Гвидо? Теперь я думала о нем, как о моей бабушке: с любовью и сожалением, как о человеке, которого снова увижу только в раю, если тот, конечно, существует.
Я перешила корсет, добавив еще карманов, как и просила мисс. В последнее время она так исхудала, что, даже до отказа набив корсет банкнотами и монетами, все равно выглядела стройной. После нескольких примерок, убедившись, что под жакетом все эти деньги совершенно незаметны, мисс забрала из банка все наличные, которые у нее были, – весьма приличную сумму. Мне оставалось только поражаться, как это, держа дома такие богатства, она по-прежнему не запирала дверь, доверяясь простой щеколде.
День за днем ни один гость не уходил из ее дома без подарка, и вскоре весть об отъезде разнеслась по всему городу. Теперь попрощаться заходили все, кто хотя бы раз за эти годы побывал у мисс. Как-то, когда я помогала ей убрать платья в большой вертикальный кофр, который мисс собиралась взять в дорогу, зашел и барон Салаи. В комнате были и другие гости, но из уважения к нему они умолкли, едва барон начал свои разглагольствования. Он знал, что к его словам прислушиваются, и говорил значительно, выдерживая паузы, будто актер в театре. Впрочем, мисс не стала отрываться от своего занятия и слушала его довольно рассеянно.
– Так, значит, вы все-таки решились, – говорил Салаи, неодобрительно оглядывая голые стены со следами висевших там некогда картин. – Но решение ваше ошибочное. И вы еще не раз о нем пожалеете.
– Я так не думаю, – спокойно ответила мисс. – Я бесконечно рада, что снова увижу дом, сестру, друзей.
– Но ваших лучших друзей вы оставляете здесь, – возразил барон.
– Они оказались вовсе не такими уж и друзьями. Наконец-то я это поняла.
– Вы ничего не понимаете, вы просто глупы.
– Что ж, раз вы так считаете, то и скучать по мне не будете.
– Конечно, нет. Я всего лишь зашел попрощаться, поскольку и сам уезжаю. Тремя днями раньше вас. Направлюсь в Париж.
– Желаю вам счастливого пути! Поразвлекитесь там.
Я, разумеется, не могла не подумать о Le Chabanais: после скандала с дамами Провера моя невинность в этом вопросе изрядно пошатнулась. И уж кто-кто, а барон не пожалеет пятисот франков за вход.
Мы проводили его взглядами и продолжили заниматься платьями, а затем принялись убирать в коробки шляпы.
И вот наступил канун отъезда. Багаж уже отправили на станцию, и в квартире было пусто, не считая мебели в спальне и гостиной, которую владелец пожелал оставить себе. Мы с Филоменой закончили подметать пол в пустых комнатах, и она ушла домой, пообещав вернуться к рассвету с мужем и наемным экипажем, чтобы проводить мисс на вокзал. Я же немного задержалась, чтобы проверить, все ли на месте и в порядке. Внимательно осмотрела комнаты: мисс хотела вернуть квартиру владельцу в том же виде, в каком получила. Наконец мисс Лили Роуз отпустила меня, напоследок обняв, вручив щедрые чаевые и присовокупив к ним записку со своим нью-йоркским адресом.
– Если когда-нибудь задумаешься об эмиграции, напиши мне, – посоветовала она.
Я слегка всплакнула, она – нет: думаю, была слишком счастлива и слишком взволнована, чтобы растрогаться. Дорожный жакет для завтрашнего путешествия был наготове, как и корсет, уже набитый банкнотами и монетами.
– Пообещайте мне, что хотя бы сегодня запретесь на ключ, – умоляющим тоном пробормотала я.
– Ладно, обещаю. А теперь иди, уже поздно. Удачи тебе.
Я спустилась по лестнице, утирая глаза передником. И решила, что непременно приду на вокзал, чтобы проститься с ней в последний раз, пусть даже мисс того и не хотела.
Той ночью я не могла уснуть: едва смыкала глаза и начинала видеть сон, как тотчас же резко просыпалась. Мне снилась бабушка: она смотрела на меня с тревогой, словно пыталась предупредить о какой-то опасности. «Знаю, знаю, – хотела ответить ей я, – не волнуйся, я давно бросила мечтать о Гвидо Суриани», – но не успевала открыть рот, как просыпалась. И в конце концов решила вставать: зажгла свечу, взяла книгу. В доме было холодно, так что я, завернувшись в шаль, села у окна, ожидая рассвета, чтобы одеться и, как собиралась, пойти на вокзал.
Но солнце еще не взошло, когда я услышала тихий стук в выходящие на улицу ставни. Это была Филомена.
