Таким образом, церковь разрешила устроить покойной достойные похороны с отпеванием, на которых присутствовали все самые значительные горожане и высокопоставленные семьи – как те, кто хорошо знал мисс, так и те, кто видел ее лишь издали (полагаю, последние – скорее не из любви, а из любопытства, да еще чтобы поглядеть, кто явится, а кто нет). Барона Салаи, разумеется, не было. Но все знали, что он уехал в Париж, и, хотя он чаще других навещал покойную, никто не ожидал, что похороны заставят его вернуться издалека. В конце похоронной процессии шло множество бедняков вроде меня, простых людей, работавших на мисс Бриско, людей, которых она привечала, с которыми общалась на равных, отказываясь «держать дистанцию», как того хотели бы буржуа. Так несчастная мисс обрела последнее пристанище на нашем кладбище.
Сегодня уже никто не приходит навестить ее могилу – даже Филомена, как и я ежемесячно получающая свою ренту. И, должно быть, куда больше моей, поскольку она больше не служит горничной и одевается в «Прекрасной даме», хотя какая она синьора, видно даже за милю. Сказать по правде, я понятия не имею, сколько она получает, сколько платила ей мисс и оставила ли она Филомене что-нибудь по завещанию. Я же, всякий раз навещая бабушку, приношу цветок и американке. Остановившись перед надгробием, я с нежностью вспоминаю ее и думаю: «Ах, если бы только мертвые могли говорить!» – потому что даже после стольких лет по-прежнему не верю в самоубийство.
Расследование закрыли через два месяца после ее смерти. Мы с Филоменой были главными свидетельницами. Показания доктора Бонетти считались чуть менее важными, поскольку он не наблюдал мисс до ее смерти и не мог сказать, что хорошо с ней знаком.
Однако мои заявления противоречили словам Филомены. Я настаивала на том, что одно время мисс действительно переживала приступы меланхолии, даже отчаяния, и в такие моменты не могла уснуть без лекарств. Но в моем присутствии она никогда не бывала излишне возбуждена, у нее не случалось истерик и она всегда вела себя рассудительно. Да и в любом случае сложные моменты остались далеко в прошлом. Вернувшись из Г., мисс была спокойна и безмятежна, даже более чем спокойна – счастлива, полна планов. Она с радостью думала о предстоящей поездке, о желанном возвращении домой, мечтала обнять сестру… Я знала и готова была поклясться перед Богом, что она не думала о самоубийстве. На мой взгляд, настаивала я, ее кто-то убил – кто-то, кто застал ее в ночной рубашке, застрелил, а после одел в дорожное платье.
– Но ведь ночной рубашки при ней не нашли, – возражали мне.
– Да много ли нужно времени, чтобы смять легкий батист, сунуть его в карман и уйти? – отвечала я.
Однако был и еще один факт – запертая дверь. Мисс могла открыть ее сама, но лишь тому, кого хорошо знала. Или этот кто-то был столь частым, столь заслуживающим доверия гостем, что имел собственный ключ.
– Это всего лишь предположения, не факты. Говорите только о том, что точно знаете и видели своими глазами, – одергивали меня.
Филомена же под присягой заявила, что мисс всегда была натурой неврастенической, что закатывала сцены и постоянно, до самого последнего дня, принимала опиум, что несколько раз при ней угрожала убить себя из-за какой-нибудь ерунды, обычно сентиментальной. И уж конечно, что у нее регулярно случались интрижки. О нет, порядочной синьорой, как наши женщины, она никогда не была. Американка, что с них возьмешь? Другая мораль, понимаете? Причем влюблялась мисс исключительно в недостойных ее простолюдинов, чернь, и даже платила им, осыпала подарками, а потом, раскаявшись, чувствовала себя преданной, стыдилась своей страсти и мечтала о смерти, для чего и купила оружие (в этом она якобы призналась горничной под большим секретом).
– Знаю, мне стоило выкрасть и выбросить этот проклятый пистолет, чтобы и следа его в доме не было. Но, честно говоря, я почему-то в эти угрозы не верила… Да и потом, мисс была моей хозяйкой…
А на вопрос, может ли она назвать имена любовников мисс, Филомена ответила:
– Далеко не каждого, и они точно будут все отрицать. Впрочем, уверена, ключей ни у кого из них не было.
Кроме того, она утверждала, что мисс совершенно не терпела грязной одежды и была готова на все, даже раздеться, застрелиться и снова одеться, лишь бы не испачкать платье; наконец, что я никак не могла достаточно хорошо узнать мисс, поскольку виделась с ней всего раз в неделю, а не проводила рядом целые дни, как она сама.
Неужели следователи могли не понять, что Филомена им лжет? Но чего ради она это делала? Кого защищала? Сама я догадаться не могла и предположений не строила, но в одном была уверена: рассказы о многочисленных любовниках и о том, что мисс им платила, от начала до конца выдуманы. Как смела Филомена выдвигать столь позорные обвинения против человека, который уже не мог себя защитить, человека, который ее облагодетельствовал? Но что я могла возразить?
