Нога хозяина, однако, в этот коридор не ступала ни разу. Хозяева пользовались большой гостиной, столовой, кабинетом дона Урбано, несколькими спальнями да ванной с проточной водой, оборудованной по последнему слову техники. Теперь от всего семейства Дельсорбо осталось лишь двое: почти столетняя, овдовевшая еще в незапамятные времена старуха-мать, донна Личиния, и ее сын, дон Урбано, разменявший восьмой десяток. Была когда-то еще дочь, родившаяся намного позже брата, но та вышла замуж за нездешнего синьора и уехала жить с ним в другое место. Правда, как нашептала мне Кирика, мать не слишком-то страдала от разлуки с дочерью, поскольку ее любимчиком всегда был сын, наследник, который, по сути, даже жениться не мог: как же, оставить мать одну-одинешеньку! Дону Урбано, конечно, случалось влюбиться, добавила Кирика, но всякий раз донне Личинии удавалось расстроить брак, чтобы навечно привязать его к дому.
– А внуки? – спрашивала я. – Что же, дочь внуков ей не подарила?
– Донна Виттория, упокой Господь ее душу, замуж вышла поздно. Дети ее рождались больными и долго не прожили, – продолжала свой рассказ старая служанка. – Но она все не сдавалась, или, может, это муж настаивал.
В общем, в последний раз донна Виттория забеременела уже далеко за сорок и скончалась в родах. Однако ребенок, в отличие от братьев и сестер, родился здоровым и рос хорошо. Бабушка, донна Личиния, хотела забрать его себе и вырастить достойным имени Дельсорбо, но отец сироты этому воспротивился, что и породило разногласия, разделившие две семьи. Впрочем, когда мальчик вырос, то завел привычку время от времени навещать бабушку с дядей; он был красив, вежлив, ласков, умен, и старики очень им гордились – как и Кирика: она была уверена, что и та, и другой уже составили завещания в его пользу. С другой стороны, юноша и без этого был их единственным наследником.
Дельсорбо считались весьма древним аристократическим родом. Да, среди них не было ни графов, ни баронов, ни маркизов, и похвастаться они могли лишь обращением «достопочтенный» или «достопочтенная» да приставкой «дон» перед именем, но по древности крови и богатству они считали себя выше всей прочей местной знати. Гордилась хозяевами и Кирика. Сама-то она родилась в нищей деревушке где-то в глубинке и в услужение к Дельсорбо поступила в возрасте пятнадцати лет. Для нее преданность семье была сродни религии, и все ответвления родословной хозяев она перечисляла мне так, словно читала страницы своего требника.
Шить у себя Дельсорбо меня никогда не приглашали. Кирика выдавала мне ткань для простыней и другого постельного белья на дом, где я выполняла заказанную работу и возвращалась с ней, когда та была закончена. Но, случалось, мне перепадали от них и другие заказы: починить обивку, сшить чехлы на кресла или подушки, ламбрекены для штор или покрывало из камчатной ткани для гостевой спальни. Мне не боялись поручать даже самые дорогие ткани: доверие, которое своей безукоризненной честностью и мастерством шитья столько лет завоевывала бабушка, теперь играло в мою пользу. В таких случаях, чтобы снять мерки, мне иногда приходилось пересекать границу коридора и выходить на господскую половину. Темные комнаты с вечно сомкнутыми ставнями, багровый бархат, тяжелая серебряная посуда, огромные картины в рамах из чистого золота… Пару раз сквозь полуприкрытую дверь я замечала сидящую в кресле донну Личинию – неподвижную, будто статуя, тонкую, сухую, одетую в черное: траура она, по словам Кирики, не снимала с тех самых пор, как овдовела, а ведь прошло уже больше полувека. И каждый день, несмотря на то что уже много лет не покидала дома, донна Личиния неизменно надевала свои жемчуга, единственные драгоценности, которые не возбранялось носить с траурным платьем: длинные серьги, высокое колье с аметистовой застежкой, брошь на груди, скреплявшую концы шейного платка, и браслет в четыре нити. Она напоминала одну из тех Мадонн в соборе, которых выносят только на Страстную пятницу, с семью кинжалами в сердце, зато украшенных многочисленными приношениями верующих.
