Камера переносит нас на противоположную сторону Соборной площади в присутственные места. Интересно сравнить государственное учреждения первой половины 19 века с городской администрацией начала 21 века. В глаза бросаются колоритные подробности чиновничьего быта. Писцы, низший разряд служащих, не имеющие чинов, в весьма неопрятном партикулярном платье, скрипят перьями, переписывая многочисленные бумаги. Они не получают жалования, а живут только благодарностью просителей, которые толпятся в коридорах с кошелками яиц и даже живыми поросятами под мышками. Столоначальники и их помощники, имеющие классные чины (коллежских регистраторов или в лучшем случае губернских секретарей), в засаленный вицмундирах, гордо восседают за своими столами, надзирая за писцами. Время от времени какой-нибудь из доверенных писцов подводит к столу начальника просителя из купцом или мещанин, происходит шушуканье и передача «барашка в бумажке». Камера ведет нас в кабинет городничего. Он нам уже знаком по началу фильма. Конечно, имеются кое-какие отличия. Герб уездного города Глупова, утвержденный матушкой императрицей Екатериной Великой, – все тот же: кресло в облаках, под ним семихвостка и два кротких голубка. Однако вместо портрета Пошехонского губернатора висит портрет государя императора Николая Павловича в полный рост. Нет также никакого стола для совещания. Вызванные к городничему чиновники стоят навытяжку перед дубовым столом, за которым в кресле восседает хозяин кабинета. На сей раз перед городничим вытянулся квартальный. Он внимает начальственным распоряжениям. Нет и следа от любезности и предупредительности, которые Сквозник-Дмухановский проявлял по отношению к ревизору из Петербурга. Его речь звучит грубо и отрывисто, он обильно уснащает речь площадной бранью и сопровождает её угрожающими жестами.
– Ты, блядь, не зевай на службе, а поставь на крыльце Держиморду, чтобы он никаких жалобщиков к ревизору не допускал! Гляди у меня! Чтоб ни одна манда не прошмыгнула, башкой своей отвечаешь! Накажи Свистунову, чтобы он мудями не звенел, гнал всех приходящих в три шеи. Только увидите, что идет кто-нибудь с просьбою, поджопник ему и с крыльца, блядь, толкай его, а потом тащи в часть и всыпать там такому жалобщику по первое число!
– Слушаюсь! – гаркает квартальный.
Городничий грозит квартальному кулаком.
– Гаркнула ворона! Дай Бог, пронесет с ревизором, я до тебя доберусь, холера! Что ты сделал с купцом Черняевым – а? Он тебе на мундир дал два аршина сукна, а ты стянул всю штуку. Смотри, сукин сын, не по чину берешь! Ступай!
Квартальный, печатая шаг, покидает кабинет. Как только он выходит, дверь приоткрывается без стука и на пороге вырастает почтмейстер Шпекин. Он делает таинственные знаки.
– Что такое, Иван Кузьмич? – недовольно спрашивает городничий.
Почтмейстер усердно подмигивает и кивает головой куда-то за дверь. Городничий раздражен тем, что его попусту отвлекают от важных дел.
– Ты по обыкновению нетрезв, Иван Кузьмич? Иди проспись, а то неровен час попадешься на глаза инкогнито из Петербурга.
– Одна особа желает иметь с вами доверительный разговор, – шепчет почтмейстер.
– Знаю, знаю, – отмахивается городничий. – Насчет подряда на мощение площади. Скажи, не до того сейчас. Опосля потолкуем, когда удастся сбыть с рук ревизора.
– Не терпит отлагательств-с, – настаивает почтмейстер.
– Опосля, опосля! Ступай с Богом! – городничий приподнимается с кресла, всем видом показывая, что очень занят и просит его не беспокоить по пустякам.
– Они при мундире-с, – подмигивает почтмейстер.
– Ну так что? – теряет терпение городничий. – Я тоже в мундире. Эка невидаль!
– Они в голубом-с! – со священным трепетом уточняет почтмейстер.
Упоминание о голубом мундире повергает городничего в трепет. Он теряет дар речи и бессмысленно мычит:
– М-ма-ма!
Ноги городничего подкашиваются, он падает в кресло, с которого только что встал. Почтмейстер открывает дверь и впускает человека в дорожной накидки. Он сбрасывает на руки почтмейстера верхнюю одежду и предстает перед ошеломленным городничем в голубом мундире жандармского ротмистра с эполетами и аксельбантом.
– Проследи-ка, милейший, чтобы нам никто не мешал, – обращается ротмистр к выпустившему его почтмейстеру.
– Слушаюсь! – почтмейстер щелкает каблуками и выходит из кабинета.
Ротмистр смотрит на мычащего от страха городничего, качает головой, наливает стакан воды из хрустального графина и с любезной улыбкой подает его городничему. Тот пытается встать из кресла, но ротмистр усаживает его обратно, приговаривая:.
– Глотните холодной водички, Антон Антонович. Успокойтесь, а то вас, упаси Бог, хватит апоплексический удар.
Городничий пытается сделать глоток из поданного ему стакана, но его зубы выбивают дробь о край стакана. Он издает утробный звук «Ж-жа-жа…». Ротмистр сочувственно смотрит на старика, который, кажется, готов отдать Богу душу.
– Позвольте я вам помогу. Отдельного корпуса жандармов ротмистр фон Думкопф Отто Готфридович.
– На-на…