– Ехал к себе… в деревню. Если б в Пензе я не покутил, стало бы денег доехать домой. Пехотный капитан сильно поддел меня: штосы удивительно, бестия, срезывает. Всего каких-нибудь четверть часа посидел – и всё обобрал.
Хлестаков ищет дружеского сочувствия у Топтыгина, тот обнимает его лапами, загораживает всем телом и с вызовом поглядывает на людей, словно хочет сказать: «Не замай!»
– Придется вам, сударь, посидеть в остроге, пока идет следствие, – говорит ротмистр.
Хлестаков совершенно не унывает. Это такое счастливое свойство характера, которое редко кому дается – сохранять оптимизм в любой ситуации.
– Я и в острог могу, нам с Топтыгиным все равно где сидеть. В остроге наверняка веселое общество. Карты, тонкие разговоры. Не одолжите ли мне денег? А то в острог и без гроша в кармане – в высшей степени мовентон.
– Одолжить не одолжу, зато могу заплатить за труды, – предлагает ротмистр. – Опишите все, что видели по дороге. И в Пензе, и здесь. Какие слышали разговоры. Не было ли превратных толкований о последних правительственных распоряжениях? Припомните, кто говорил и кто слушал.
– Для меня это пустяки. Полчаса и готово. Легко. У меня перо бойкое. Душа Тряпичкин, он тоже литератор, подтвердит. Я и с Гоголем, сочинителем, был на короткой ноге, пока он не уехал из Петербурга. Он ведь тоже служил в нашем Третьем отделении.
– Не знаю, вам виднее, – усмехается ротмистр. – Если от вашего донесения будет прок, я дам вам тридцать рублей серебром.
– Весьма признателен. Но почему тридцать, а не сто, хотя бы? – удивляется Хлестаков.
– Такой уж обычай у нас заведен, – объясняет жандармский офицер. – Мы платим доносчикам суммы кратные тридцати. В память о тридцати серебряниках, полученных Иудой.
Один из цыган прикладывает к губам гармошку. Медведь пускается в пляс. Хлестаков присоединяется к приятелю. Они переминаются под гнусавые звуки гармошки. Медведь ревет и протягивает когтистую лапу за подаянием.
Хлестаков сидит в кресле за столиком спиной к двери. Он пересчитывает золотые червонцы, которые обменял по грабительскому курсу. Входит принаряженная Мария Антоновна, дочь городничего. Она, неловко притворяется, что ошиблась дверью.
– Ах! – ненатурально пугается она.
Хлестаков вздрагивает от неожиданности и инстинктивно прикрывает рукой червонцы.
– Что такое?
– Я ненароком к вам зашла. Искала маменьку.
– Её здесь нет.
Хлестаков отвечает сухо, всем видом показывая, что не расположен вести беседу и просит оставить его в покое. Но девица на выданье очень настойчива. Она не упускает случая пофлиртовать с завидным женихом.
– Я вам, кажется, помешала? – говорит она, капризно надув губки. – Вы занимались важными делами?
– Да, я занят, – подтверждает Хлестаков.
Он косится на вожделенное золото, которое успел прикрыть платком, и не обращает ни малейшего внимания на открытое декольте молодой девушки. Но от неё непросто избавиться.
– Вам скучно с провинциалкой. Конечно, я не умею разговаривать об умных вещах.
– Глуповки этим грешат.
– Научите меня столичным манерам… Напишите мне в альбом какие-нибудь изящные стихи.
– Стихи? Я не знаю никаких стихов.
– Право, хотя бы последние, какие вам запомнились.
Хлестаков силится припомнить, какие стихи он заучивал в детстве. Почему-то ничего, кроме песни «Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры – дети рабочих», ему в голову не приходит. И вдруг в памяти всплывают стихи Курочкина. Он декламирует:
Мария Антоновна отнюдь не в восторге от творчества поэта-сатирика. Она складывает губки бантиком и разочаровано сюсюкает:
– Фи! Это для папенькиного альбома, если бы он у него был. Я люблю стишки про чувства.
– Не знаю таких стихов, – отмахивается Хлестаков с видом человека, давным-давно забросившего науку страсти нежной.
Однако девицу на выданье только эта наука и волнует. Она кокетничает.
– Неужели вы, такой видный кавалер, никогда не любили, не страдали?
Хлестаков вспоминает советский фильм из тех, что ему не надоедает пересматривать. Фильм по книге, но книгу он не читал. Зато с героем фильма, ринувшимся на поиски спрятанных в стуле бриллиантов, он отчасти себя отождествляет.
– Он любил и страдал. Любил деньги и страдал от их недостатка.
– Как красиво сказано! – восхищается девица. – Страдал! Что это за роман? Конечно, французский.
– Роман, кажется, еще не написан. А фильм точно еще не снят.
– Вы такой остроумный и много читаете, даже еще ненаписанное, – льстит собеседница. – Что из напечатанного в журналах вам больше всего нравится?
– Из печатного мне больше всего нравятся денежные знаки, – вырывается у Хлестакова.
– Вы все о деньгах, о деньгах. Ведь деньги – это не самое важное в жизни?