Выпроводив просителей, Хлестаков походит к свету и пересчитывает ассигнации, полученные от чиновников. Он вполголоса декламирует засевшие в памяти строки: «Скажи мне, ветхая бумажка: Где ты была, где ты жила…». Где ты жила не знаю, сейчас пересчитаю! Четыре сотни от городничего, четыреста от судьи, столько же дал попечитель, триста – почтмейстер, еще от либераста по ученой части, все на пользу, деньги не пахнут. Полторы тысячи. Ну-ка полюбуемся на самую ветхую бумажку.
Он рассматривает одну ассигнацию и читает:
– «Объявителю государственной ассигнации платит ассигнационный банк десять рублей ходячею монетою». И подпись роскошная: управляющий князь Хованский. Ба! Вот почему судья сказал, что письмо за подписью князя Хованского. Круто! Но что мне делать с этими бумажками, когда я вернусь… Вот серебряная луковица – это раритет. Её можно сдать в комиссионку. Медальон золотой… Портрет бабки долой… Тяжелый медальон, интересно, сколько он стоит на ассигнации. Гм, ассигнации… написано, что их меняют на ходячую монетою. Если разменять на серебро, а еще лучше – на золото. Зарыть где-нибудь в надежном месте, а после возращения откопать клад золотых монет. Вот это решение! Золото только подорожает за это время путешествия между веками. А если клад найдут? Но я знаю такие места в Глупове, куда никто спокон века нос не совал. Надо только выяснить, как разменять бумажки на звонкую монету?
За дверью раздается деликатное покашливание. Хлестаков прячет в карман все деньги, кроме десятирублевой ассигнации. Входит любезно улыбающийся городничий, пришедший проведать высокого гостя.
– Позвольте побеспокоить, ваше превосходительство! Как изволили почивать?
– Отлично! Перины и пуховики, словно в гостях у бабушки.
– Мои чиновники приходили представляться с утра пораньше. Они не утомили ваше превосходительство?
– Сплоченная команда. Все на одного и каждый за себя.
Городничий говорит про себя: «Это неспроста! Наверняка Земляника донес, но погоди, свинья в ермолке, я для тебя тоже кое-что припас». Он протягивает Хлестакову какую-то бумагу и присовокупляет следующее:
– Удостойте благосклонного внимания, ваше превосходительство. Я позволил себе дать письменную аттестацию каждому подчиненному.
Хлестаков открывает донос и читает:
– «Почтмейстер Хлопов пьет горькую». Вы бы, Антон Антонович, поосторожнее с ним, – комментирует он. – «Попечитель богоугодных заведений Земляника нечист на руку». Неужели?
– Вор первостатейный, интриган и доносчик, – характеризует попечителя городничий. – Заморил голодом больных в лазарете.
– Да, я заметил, что горбольница очень скудно обставлена. Никакого медицинского оборудования. Одни клистиры. Даже простенького рентгена нет… Впрочем, может его еще не изобрели… «Судья Ляпкин-Тяпкин вольнодумец»
– Ваше превосходительство, позвольте добавить. Судья не только несомненный вольтерьянец. Он в Бога не верует, в церковь не ходит, а как начнет рассуждать о сотворении мира – хоть святых выноси.
– Он довольно ловко использует диалектический метод. Сказал, что любит читать философические сочинения.
– Сам сознался в вольнодумстве! Я, ваше превосходительство, никаких книг не читал и не читаю. Много грехов за мной, но хотя бы в этом я чист перед Богом и Государем, – он размашисто осеняет себя крестным знамением и убежденно говорит. – Все беды от книг! Понаписали умники, а нам в Глупове это совсем ни к чему. Особливо иноземные сочинения.
– Давно пора поставить барьер перед западной пропагандой, – одобрительно кивает посланец 21 века.
– Не барьер, ваше превосходительство, барьера недостаточно! Крепость, незыблемый бастион, дабы защититься от загнивающей Европу. Ведь они цветут токмо наружно-с, а внутри – мерзость запустения. Деньгами богаты, а духовно нищие по сравнению с нами. Разврат, безверие, неуважение к священным узам брака – все оттуда идет. Разве только мужиков на мужиках и баб на бабах еще не венчают, прости Господи!
– Такое уже наблюдается на гейском Западе. Поживите с моё – увидите собственными глазами.
– Точно так, ваше превосходительство. Простите старика, не могу молчать. Петр Великий был редкий государь… такой государь!.. Но, право, зря он прорубил окно в Европу. И теперь бы его заколотить, окно-с, пятивершковыми гвоздями… Повернуться к Европе, извиняюсь, жопой – пусть понюхают наше исподнее, исконное!
– Они завидую нашим успехам, а потому и клевещут от бессилия и ненависти.
– Пусть ненавидят, лишь бы боялись! Наша армия – сильнейшая на свете. Все державы страстно желали бы иметь такого монарха, как государь император Николай Павлович. Кто дерзнет с ним сравниться? Нет таких! Где такие парады увидишь, какие устраиваются в Петербурге? Десять тысяч солдат маршируют как один человек. Плечо к плечу, носочки в одну линию. Ать-два! Сено-солома! Ружья блестят – недаром их кирпичом надирают, усы нафабрены, в глазах Марс сверкает. Боги войны!
– Америкашкам нечего соваться. Покажем им Кузькину мать! – успевает вставить Хлестаков.