– Наслышаны? Очень рад. Фон Думкопфы издавна стояли на страже Православия, Самодержавия и Народности. Справедливо говорят, что у русского государя нет более верных слуг, чем остзейские бароны.
– Тре-тре…
Городничий опять пытается встать с кресла и вытянуться, но ротмистр удерживает его обратно и успокаивает, поглаживая по седой голове старика, словно мамка, которая нянчит плачущее дитё.
– Да, да, да! Третье Отделение Собственной Его Императорской величества канцелярии. Глаза и уши государя императора. Через нас, жандармов, государь видит всякую неправду, каковая творится в самых отдаленных уголках империи. Видит и исправляет. Позвольте начать наш дружеский – пока дружеский – разговор с такого поучительного анекдота. Когда Главноуправляющий Третьим Отделением Александр Христофорович Бенкендорф испросил у государя императора инструкции, государь Николай Павлович вынул из кармана платок со словами: «Вот тебе инструкция! Чем больше слез вдов и сирот ты утрешь сим платком, тем больше мне угодишь!» Сей августейший платок ныне хранится в архиве Третьего отделения под хрустальным колпаком, а мы, жандармы, с великим тщанием следуем высочайшим указанием. Мчимся на выручку, когда пролита хотя бы одна слезинка невинного ребенка или беззащитной вдовы. Уловили смысл анекдота, почтеннейший Антон Антонович?
Ротмистр вынимает из кармана платок и вытирает им слезы, выступившие на глазах городничего. Пока он говорит о детях и вдовах, городничий немного успокаивается. Дар речи постепенно возвращается к нему, он начинает говорить дрожащим голосом:
– Если ваше высокоблагородие насчет унтер-офицерской вдовы, то не верьте доносам. Она сама себя высекла, дабы мне насолить.
– Как же так! – укоризненно качает головой ротмистр. – Ведь вы знаете, что по закону жены и вдовы унтер-офицеров изъяты от телесных наказаний?
– Ваше высокоблагородие! Унтер-офицерская вдова попалась под горячую руку. Задрали глупой бабе подол, и Держиморда всыпал ей парочку горяченьких. Другая бы поблагодарила такого молодца за доставленное удовольствие, а она денег требует за бесчестье. Я ей рубль серебром посулил – мало ей, вздорной бабе! Сам ревизор из Петербурга с секретным предписанием не нашел в моих действиях ничего предосудительного.
– Вот с этого места подробнее, милейший. Мне уже доложили, что вы обхаживаете какого-то инкогнито. Откуда он взялся? Как его имя? Какой имеет чин?
– Инкогнито из Петербурга. Назвался Иваном Александровичем Хлестаковым, но полагаю, сие только для вида. Он важная птица, генерал-с, а некоторые даже уверяют, что метит в фельдмаршалы, если не в генералиссимусы.
Ротмистра, как видно, не удовлетворяют полученные от городничего сведения. Он задумчиво говорит:
– Меня смущает, милейший Антон Антонович, что по ведомству высшей полиции не было уведомления о прибытии ревизора.
– Инкогнито с секретным предписание, – городничий со значением кивает на потолок.
– Оставьте, милейший! Обычно о внезапной проверке по нашему жандармскому округу нам дают знать за полгода. Постараюсь в ближайшее время выяснить, кто сей человек и с какой целью он прибыл в Глупов. От вас, Антон Антонович, как от градоначальника, коему вверено попечение о городе, я ожидаю полного содействия.
– Право, я не знаю… такая особа…, в голосе городничего звучит смущение.
– Вы поступите весьма опрометчиво, отказавшись сотрудничать с Третьим отделением, – мягко намекает ротмистр, и этого хватает, чтобы городничий сразу же высказал желание сотрудничать с высшей полицией.
– Что вы! Что вы! И в мыслях не было идти против видов вашего ведомства. Располагайте мной как самим собой.
Вот это похвально! – одобряет ротмистр. – Не подавайте вида, что следите за инкогнито, держите себя как прежде, но все примечайте и доносите мне через господина почтмейстера.
– Рад услужить Престолу и Отечеству! – гаркает городничий.
Камера показывает голубую спину, потом она отъезжает и мы видим почти пустое помещение для допросов. Окно, казематного типа с толстой решеткой. Через прутья просачивается мутный свет. Ротмистр стоит под окном, все продумано, его лица не видно, зато он замечает малейшие подрагивания на лицах подозреваемых. Ротмистр кричит кому-то невидимому:
– Заводи!
Два рослых жандарма, чьи остроконечные каски почти задевают своды каземата, встаскивают слугу Осипа с заломанными за спину руками. Ротмистр делает знак, чтобы слугу отпустили. Флегматичный слуга потирает плечи, почесывается.
– Где твой барин, братец? – вкрадчиво спрашивает ротмистр.
– А я почем знаю? – довольно развязано сипит Осип.
– Молчать, скотина! – срывается на крик ротмистр. – Отвечай, а то я тебе всю морду в кровь разобью.
Опытный слуга, нутром чующий приближение телесной расправы, сразу переходя на испуганный и заискивающий тон.
– Вашество, виноват… Токмо нет молодого барина… Две недели как ушел и носа не кажет… Бросил меня без провианта и денег… Как бы не объедки со столов в трактире, лопнул бы с голоду… Разве старый барин позволил бы с дворней так обращается… Эх, разнесчастная моя судьбинушка!