– От кого-то я это уже слышал, – Хлестаков припоминает разговор с дочерью. – Но женщины так только говорят, а на самом деле им нужны бабки на тряпки, цацки и все прочего… Жертвы дорогущих брендов…
– Я не такая корыстная особа, как некоторые, – гордо заявляет дочь городничего. – Таких, как дочери Земляники или Шпекина. Фу, какие алчные девицы! Скажите откровенно, неужели вы никогда не встречали достойную бескорыстную девушку, которой могли бы предложить руку и сердце, а потом устроить ей дом в Петербурге?
Марья Антоновна подходит к Хлестакову совсем близко, он отшатывается от нее, но она почти прижимает его стенке грудью, вываливающейся из глубокого декольте, и спрашивает низким страстным голосом:
– Скажите… у меня красивые глаза?
Хлестаков не успевает ответить на этот вопрос, потому что в его комнату входит Анна Андреевна. Она принаряжена точно так же, как дочь, только декольте гораздо ниже, чуть ли не до пупка. Жена городничего видит дочь, буквально повисшую на Хлестакове, и гневно восклицает:
– Ах, какой пассаж! Это что значит, сударыня? Это что за поступки такие?
– Я, маменька…, лепечет дочь, но мать не намерена выслушивать её оправданий и приказывает безапелляционным тоном:
– Поди прочь отсюда! И не смей показываться на глаза.
Дочь убегает вся в слезах. Мать подходит к Хлестакову.
– Извините, я, признаюсь, приведена в такое изумление…
– Гражданочка, не подумайте ничего плохого… Зуб даю… я вовсе не кадрил вашу дочь… Мне вообще не до баб сейчас… не знаю, как вернуться в свою эпоху.
Анна Андреевна шаловливо бьет веером по руке кавалера и смеется утробным смехом:
– Шалунишка! Так я вам и поверила! Вам просто нужна не молоденькая глупышка, а взрослая опытная дама, чьи чувства созрели, как выдержанное французское вино.
– Не знаю, раньше, в студенческую пору, я действительно бегал за каждой юбкой, а сейчас бы мне только полежать на диване перед телевизором. И признаться, мне стало легче, когда я понял, что телевизор лучше женщин. Хоть одна забота с плеч долой.
– Ха-ха-ха. Вы точь-в-точь как мой Антон Антонович. В молодости он был племенным жеребцом, а сейчас ему лишь бы подремать в кресле после обеда.
– Мы все одинаковы с определенного возраста, – вздыхает Хлестаков. – Представить только, что при иных обстоятельствах я мог бы жениться на вас.
– Но позвольте заметить: я в некотором роде… я замужем, – кокетничает Анна Андреевна и сразу становится понятным, от кого переняла ужимки Марья Антоновна.
– Или на вашей дочери. Сколько ей лет?
– Восемнадцать, – мать явно недовольна и спешит добавит. – Но она как дитя какое-нибудь трехлетнее.
– Даже если ей всего три годика, она для меня прапрабабка, – безнадежно машет рукой Хлестаков.
– Маша? То есть как?
– Временная петля. Это может понять только попаданец, – во вздохе Хлестакова слышится двухвековая грусть. – Я пойду, попробую развеюсь от печальных мыслей.
Хлестаков выскальзывает их комнаты. Анна Андреевна остается одна. Грудь в декольте бурно вздымается. Он говорит себе:
– Он несомненно влюбился в меня, но робеет, такой милашка! От робости тот вздор, который он порой городит… я, право, тоже взволнована и теряюсь, не понимая его слов… Что он толковал о петле?.. Неужели готов наложить на себя руки из-за безнадежной любви… Нет, такого пассажа нельзя допустить… Положим, я верная жена, но… это даже мой христианский долг удержать молодого человека от смертного греха… Что выше – супружеский долг или долг человеколюбия?..Там посмотрим… Ах, как он жадно смотрел на мою грудь… Шалунишка! – жена городничего поправляет бюст, рвущийся на волю из декольте и уходит.
Жандармский ротмистр сидит за столом, просматривает бумаги. В дверь стучат, рослый унтер-офицер приоткрывает ее, видит разрешающий жест ротмистра и впускает в каземат городничего.
– Здравия желаем, ваше высокоблагородие! – вытягивается в струнку городничий.
– Здравствуйте, здравствуйте, дражайший Антон Антонович! – говорит ротмистр, не считая нужным оторвать взгляд от бумаг.
– Осмелюсь представить секретный рапорт о поведении господина Хлестакова за последние два дни.
– Непременно ознакомлюсь, – кивком обещает ротмистр. – Но боюсь вас огорчить – он вовсе не Хлестаков. Настоящего Хлестакова мы нашли. Пустейший малый, приглуповат и, как говорится, без царя в голове.
– А как же инкогнито? – растеряно спрашивает городничий. – Он ревизор? С секретным предписанием?
– Инкогнито такое инкогнито. Никто в ваш городишко ревизора не посылал. Он самозванец, а то и похуже.
Городничий поражен невероятным известием. Он краснеет, бледнеет, разводит руками и комично подпрыгивает.