Ротмистр показывает городничему золотой червонец.
– Весьма любопытная монета! Видите?
Городничий вертит в пальцах червонец, подслеповато щурится, но то ли от слабости зрения, то ли от того, что разум его помрачился от страха, ничего крамольного не замечает, о чем чистосердечно признается жандарму:
– Виноват-с! Стал слаб глазами. Обычный голландский червонец… то есть известная монета.
– Приглядитесь к орлу, – советует ротмистр.
Городничий подносит червонец к глазам и в ужасе восклицает:
– Боже правый! Одна голова! Все, конец! Бессрочная ссылка в отдаленнейшие места Сибири!
– Белый орел, битый на Варшавском монетном дворе в 1831 году. Когда поляки подняли бунт, они расплачивались за купленное в Европе оружие золотыми червонцами. Взяли за образец голландский дукат, битый на Петербургском монетном дворе. Бессовестный народ, полячишки! Подделывали чужие дукаты! И вот сейчас ваш гость скупает мятежные червонцы.
– Святые угодники! – вздевает руки к небу городничий. – Семейством клянусь, к польскому бунту не причастен… О Боже! Теперь Якутской областью не отделаться. Каторжные работы в рудниках, прикованным к тачке – не меньше!.. Зачем, зачем, сей мерзавец скупал мятежную монету?
– А вы сами догадайтесь? – ехидно усмехается жандарм. – Разве вы не замечали за самозванцем нечистый выговор, как будто он приехал издалека?
– Куда мои глаза глядели? Так он?
– Есть основания полагать… Судите сами: Бобчинский и Добчинский – фамилии польские… монеты польские… инкогнито с нерусским выговором то ли из Варшавы, то ли из Лондона… Я смотрю, польская интрига охватила весь уезд.
– Ваше высокоблагородие! – падает на колени городничий. – Я, старый дурак, и помыслить не мог, что в уезде завелась измена… В рассуждении того, что наш город не пограничный… отсюда, хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь.
– На то и расчет был, что в глубинке проглядят заговор. Между тем шеф жандармов Александр Христофорович учил никогда не терять бдительность. Мы окружены врагами и должны подозревать измену в каждом, не исключая самых родных и близких людей.
– Неужели и супруга моя, и дочь спелись с изменником?..Он их вовлек, опутал, нет другого объяснения… Ваше высокоблагородие! Отец родной! Не погубите старика! Я Париж брал. Что же теперь? Каторга или ссылка в отдаленнейшие места? Или моя вина тянет на расстреляние под барабанный бой на Семеновском плацу?
Ротмистр успокаивает совсем потерявшегося городничего.
– Снисходя к вашим сединам и заслугам в Отечественную войну, можно надеяться на смягчение вашей участи. Впрочем, она будет решена в Петербурге высшими властями, каковым уже отправлено донесение о раскрытии заговора.