Санкт-Петербург, Гороховая. 17, здание на углу набережной Мойки и Гороховой. Ничем непримечательное одноэтажное здание за железной решеткой. Оно не столь известно как здание на Фонтанке у Цепного моста, куда вскоре переехало Третье отделение. Тем не менее и Гороховая уже овеяна легендами, хотя камера, показывает нам, что там нет ничего страшного: ни пыточных застенков, ни внезапно раздвигающихся полов, куда якобы проваливаются подозреваемые, приглашенные для беседы. Камера приводит нас в приемную, где ведут светскую беседу чиновник в партикулярном платье и два штаб-офицера в голубых мундирах. Слышится смешанная французско-русская речь: «Le comte a présenté un bouquet de cent roubles, mais a été rejeté par l'actrice» – «Elle préférait le comte.» – «Как могло быть иначе. Он известный покоритель дамских сердец». Проницательный зритель может догадаться, что подчиненные обсуждают сердечные дела начальника, который слывет заядлым ловеласом. Камера ведет нас в кабинет главного начальника Третьего отделения и шефа Отдельного корпуса жандармов графа Александра Христофоровича Бенкендорфа. Кабинет начальника всесильного ведомства обставлен с подобающим комфортом, но и без неуместной здесь пышности. На посетителя смотрит огромный, в полтора человеческих роста, портрет государя императора Никола Павловича в военном мундире, на боковой стене – портрет поменьше, тоже в военном мундире. И еще один, не столь официальный, тоже в мундире. Впрочем, портретов в штатском не существует. Государь любит военное дело, хотя сам ни в одной войне не участвовал. Зато он полностью доверяет военным и считает их способными управлять любым ведомством. В его царствовании, как раз в 1836 год, даже обер-прокурором Святейшего Синода был назначен кавалерийский генерал. Государь превыше всего ценит лично преданых ему слуг, а хозяин кабинета, который нам показывает камера, принадлежит к самому ближнему и доверенному кругу. За верность многое прощается, и Бенкендорф знает это лучше других. Его ведомство проглядело подготовку восстания в Царстве Польском, входившим в ту пору в состав Российской империи. Правда, начальники жандармских отделений докладывали о брожении среди польских подданных, которые на каждом углу толковали о бунте. Однако в штабе 3-го округа жандармского корпуса, ответственного за Царство Польское, все тревожные сообщения с мест значительно смягчались, а когда эти смягченные донесения попадали в Петербург в штаб жандармского корпуса, то при докладе шефу жандармов они смягчались еще сильнее. Что касается Бенкендорфа, то он вообще не решался тревожить государя какими-то польскими дрязгами и докладывал, что в империи царит полное спокойствие. Восстание 1830–31 годов разрушило эту иллюзию. Некоторые злопыхатели ждали, что после такого эпического провала Третье отделение разгонят или по крайней мере сменят его начальника. Но недаром создатели теории официальной народности сделали вывод, что Россия идет своим собственным путем, во всем противоположным западному. После польского восстания ведомству высшей полиции были доверены еще более широкие полномочия, а его глава был обласкан и взыскан царскими милостями. Само собой разумеется, что, поскольку настоящий заговор не удалось предотвратить, то после подавления восстания все силы были брошены на то, чтобы изобличить польскую интригу в таких глухих углах, откуда хоть три года скачи, ни до какой границы не доедешь. Камера показывает нам донесение пошехонского жандармского отделения ротмистра фон Думкопфа. Оно лежит на столе шефа жандармов, граф Бенкендорф держит перед глазами лорнет и вполголоса читает донесение.