– Мы и деньгами поклонимся, – обещает за всех самый бойкий из купцов. – Не посрамим Глупов, братцы. Ну-ка жертвуйте господину финансову.
Купцы передают самому бойкому из купцов засаленные ассигнации, тот набирает неопрятную кипу и с низким поклоном вручает их Хлестакову.
– От глуповского купечества с нижайшей просьбой!
– Вот это другое дело! – хвалит Хлестаков. – А вот что братцы я вам скажу! Вы же коммерцией занимаетесь?
– Какая у нас коммерция, отец родное. Кое-как перебиваемся торговлишкой, – отвечают купцы.
– Хотите нажить пять рублей на рубль… Даже десять рублей.
– Кто же откажется? Только мы – глуповцы, а у глуповца, известное дело, нет ни капитала, ни сноровки. Сидим по своим лавочкам и боимся городничего и его опришников.
– Слышали, братцы, что скоро будет война с турками?
– Нет, милостивец.
– В Петербурге только и говорят о войне. Крым будет наш!
– Вашество финансово, нешто Крым не наш? – озадаченно спрашивает один из купцов. – Говорил мне на пошехонской ярмарке один купец, что кажинный год ездит туда за солью.
– Крым наш, конечно. Но турки обнаглели, беспредел чинят.
– Известно, басурмане!
– Мы их в бараний рог согнем!
– Неужто Царьград будем воевать? – крестится один из купцов. – Крест на святой Софии!
– Вы, братцы, можете принять участие в подрядах на поставку сапог и шинелей.
– Сено, подводы для войск, – возбужденно перешептываются купцы.
– Сбрасывайтесь, коммерсы, деньгами по силе возможности. Я вам гарантирую победу в тендерах на поставки обмундирования и провианта.
– Отец родной, последнюю копейку пожертвуем для православного воинства! – клянутся купцы. – Токмо сейчас у нас нет, все тебя отдали, милостивец!
– Приносите завтра и побольше, – разрешает Хлестаков.
– Принесем, благодетель… Крест на святой Софии… подводы, сено… ничего не пожалеем…
Купцы, по-прежнему стоя на коленях, пятятся и гурьбой выползают из комнаты. Хлестаков остается в одиночестве. Он смотрит в окно и разговаривает сам с собой:
– Коммерсов я, пожалуй, пощипаю. Ловко я задвинул насчет подрядов, они сразу клюнули. Вообще, разворотливому человеку не так уж и плохо в этом времени. Здесь как-то даже честнее, что ли. И слуху нет про то, что народ является единственным источником власти. Ага, источником, конечно! Вот здесь все четко: самодержавный царь и точка. Никаких тебе выборов. Один раз выбрали Рюрика и род его – на тысячу лет и забыли о выборах навсегда. А у нас устраивают какие-то гоголевские комедии. Расходы, карусели, нервотрёпка с рисованием результатов – к чему все это? Какому дебилу не ясно, что демократия на нашей исконной почве не приживается. Нашему народу необходима твердая единоличная власть, при которой не забалуешь! Если приглядеться, здесь все тоже самое, как у нас. Господа и рабы – и у нас тоже податной народишко, только называют иначе и по телевизору разводят словоблудие. А кого, собственно говоря, стесняться? Довелось родиться крепостным, так и вкалывай на барина, не гунди в интернетах… Хайло открыл – сейчас на конюшню под розги… Развлечение забавнее, чем сериалы по телику… Да, здесь определенно можно недурно устроиться. Накупить мертвых душ, как этот… как его… Чичков, Чичагов? Что он с ними делал? Кажись, толкнул по хорошей цене или заложил. Ну что-то можно провернуть наверняка. Или просто приобрести деревеньку с живыми крестьянами, завести гарем из молодых девок, пожить в свое удовольствие. Никуда не торопишься, никого не опасаешься, чего лучше! Ну её, эту цивилизацию! Стоит ли мне возвращаться? Серьезно думаю, что мне здорово повезло, что я сюда попал.
В разгар мечтаний Хлестакова дверь в его комнату приоткрывается и в образовавшуюся щель протискивается Анна Андреевна, облаченная в пышный наряд. Она подходит к Хлестаковы со спины и легонько бьет его по плечу веером. Хлестаков вздрагивает от неожиданности.
– Иван Александрович, я уверена, что вы человек просвещенных взглядов и не осудите мать семейства, ненароком заглянувшую в гости к привлекательному мужчине.
– Все пучком!
– Что?
– Ни в коем случае, сударыня.
– Вы должны понять утонченную женщину, истосковавшуюся по светскому обществу в этом глупом Глупове.
– Мне поначалу было совсем хре… пардон, некомильфо, как вы говорите, но потом я немного обвыкся. И вы привыкните… хотя о чем это я?
– Благодарю вас за сочувствие, сразу видно столичное воспитание. Ох, мне дурно от волнения!
Анна Андреевна делает вид, что у неё кружится голова и ловко падает дает в обморок на руки удивленного таким поворотом дела Хлестакова.
– Гражданочка! Сударыня! Вам плохо? Надо вызвать скорую. Ах ты, чёрт!
Дверь приоткрывается и в комнату впархивает разодетая Марья Антоновна. Она видит мать в объятиях Хлестакова и ахает:
– Какой пассаж!
– Что это тебе привиделось, глупышка? – как ни в чем ни бывало спрашивает очнувшаяся мать.
– У меня есть глаза.
– Глаза есть, а ума – нисколько.
– Маменька, отойдите от Ивана Александровича. Вы стары для него!
Марья Антоновна энергично оттаскивает мать от Хлестакова и сама бросается к нему в объятья.
– Ах ты дрянь! – возмущается мать.