– Вы очень любезны, граф…, – Пушкин выходит из кабинета и говорит вполголоса
Бенкендорф подходит к окну, выходящему на улицу. Он смотрит в спину быстро удаляющемся Пушкину. Он идет по Гороховой в сторону дома княгини Голицыной, послужившей ему прообразом «Пиковой дамы». Бенкендорф укоризненно качает головой, как бы недоумевая, что делать с этим поэтом. Потом он возвращается к своему столу, звонит в колокольчик. Входит адъютант, шеф жандармов кивает на дело, лежащее перед ним.
– Касательно сей глупейшей глуповской истории. Приказываю задержать эмиссара и изъять известную монету.
Жандармский ротмистр, как полководец перед битвой, стоит за столом, устланным картами. Он обращается к присутствующим на военном совете городничему и почтмейстеру:
– Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить важное известие. От его сиятельства главноначальствующего над Третьим отделением графа Александра Христофоровича Бенкендорфа получено предписание о незамедлительном арестовании мнимого ревизора. Прощу ознакомиться с диспозицией секретной операции.
Он разворачивает большой план дома городничего на Соборной, составленный на основании сведений почтмейстера.
– Черный вход перекрывают ваши полицейские, Антон Антонович.
– Держиморда и Свистунов не подкачают! – городничий полностью уверен в своих подчиненных.
– Входим двумя отрядами, – продолжает ротмистр с немецкой непреклонностью и самоуверенностью, свойственной генералу Пфулю перед Аустерлицким сражением. – Die erste Kolonne marschiert в людскую, die zweite Kolonne marschiert в гостиную. Я скрываюсь в засаде в спальне вашей супруги.
– Она будет рада, – улыбается городничий.
– Сикурс будут подавать два двухвершковых кавалера.
– От горшка два вершка! – пренебрежительно тянет городничий. – Позвольте предложить Держиморду, у него кулаки с тыкву.
– Двухвершковым унтер-офицерам не достает двух вершков до сажени. Касками в потолки упираются. Они для того взяты на службу, дабы приводить в трепет злоумышленников и пресекать поползновение к сопротивлению. Итак, после того как будут скрытно заняты господствующие позиции, вы Антон Антонович перемещаетесь в авангард. Сначала вы делаете отвлекающие экзерции в коридоре, а когда убедитесь, что инкогнито ничего не подозревает, совершаете марш в его комнату. Там вы предлагаете ему выгодный размен государственных ассигнаций на мятежные дукаты. Как только он передает вам ассигнации и получает известную монету, вы подаете условленный сигнал. Мы подаем вам сикурс и подвергаем инкогнито заарестованию. Полная виктория! Wir erhalten Ränge und Auszeichnungen, а вы, милейший Антон Антонович, заслуживаете в качестве милости ссылку в места не столь отдаленные.
– А нельзя ли заслужить возвращение в первобытной состояние, то есть городничим с тем же чином, – заискивающе вопрошает городничий.
– Посмотрим, каковы будут виды высшего начальства? – уклончиво отвечает ротмистр.
Хлестаков сидит у окна, томно смотрит на сгущающиеся сумерки. В это время слышен голос Держиморды: «Куда лезешь, борода? Говорят тебе, никого не велено пускать».
– Допустите, батюшка! – раздаются голоса. – Вы не можете не допустить: мы за делом пришли.
– Пошел, пошел! – рявкает Держиморда. – Не принимает, спит.
Крики и шум усиливаются, Хлестаков высовывается из окна.
– Что там такое?
К твоей милости прибегаем, – кричат невидимые купцы. – Прикажи, государь, просьбу принять.
– Впустите их, впустите! – приказывает Хлестаков.
Он принимает из окна просьбы, развертывает одну из них и читает:
– «Его высокоблагородному светлости господину финансову от купца Абдулина…». Какому финансову? Черт его знает, есть у них такой чин или нет?
В комнату вползает на коленях толпа бородатых купцов с кузовом вина и сахарными головами. Купцы обращаются с мольбой:
– Челом бьем вашей милости! Обижательство терпим совсем понапрасну.
– От кого? – спрашивает Хлестаков.
Ему отвечает один из купцов, самый бойкий и горластый:
– Да всё от городничего здешнего. Такого городничего никогда еще, государь, не было. Такие обиды чинит, что описать нельзя. Если бы, то есть, чем-нибудь не уважили его, а то мы уж порядок всегда исполняем: что следует на платья супружнице его и дочке – мы против этого не стоим. Нет, вишь ты, ему всего этого мало – ей-ей! Придет в лавку и, что ни попадет, все берет. Сукна увидит штуку, говорит: «Э, милый, это хорошее суконцо: снеси-ка его ко мне». Ну и несешь, а в штуке-то будет без мала аршин пятьдесят.
– Неужели? Ах, какой ловкач! – восхищается Хлестаков.
– Ей-Богу! – божатся купцы и наперебой взывают к ревизору. – Такого никто не запомнит городничего. Забери его от нас подальше, милостивец. Не побрезгай, отец наш, хлебом и солью: кланяемся тебе сахарцом и кузовком вина.
– Нет, мне этот товар совсем не нужен, – отстраняет их приношения Хлестаков. – Деньгами лучше.