– C'est curieux! «Имею честь донести вашему сиятельству, что появление мнимого ревизора, имеющего якобы высочайшее предписание, несомненно является частью злодейского заговора с целью увлечь неустойчивые умы превратными идеями Западной Европы. Множество было в нынешнем году доставлено от посольств наших в чужих краях сведений об отправленных в Россию эмиссарах из Англии, частию польских выходцев из числа неблагонамеренных. Тщательное изыскание и самое внимательное наблюдение позволили открыть польскую интригу в Глуповском уезде Пошехонской губернии. Городничий Глупова Сквозник-Дмухановский оказался не на высоте положения и полностью доверился самозванцу, хотя позже изъявил искреннее раскаяние и готовность действовать сообразно с видами высшей полиции. Посему полагал бы ходатайствовать о монаршем милосердии к оному ветерану Отечественной войны и вместо лишения чинов и дворянство и каторжных работ, каковые следуют по закону, выслать его в места не столь отдаленные Сибири. Напротив, нельзя не отметить похвальную бдительность и ревность к исполнению долга, проявленную надворным советником Земляникой. Тщанием сего истинного сына Отечества была открыта злокозненная негоция иностранного агента по скупке мятежной монеты. Прошу ваше сиятельство назначить надворному советнику Землянике вознаграждение в размере трехсот рублей серебром», – Бенкендорф делает пометку на донесении, сопровождая ее словами: «Trois cents roubles. Judas recevra sa récompense».
Шеф жандармов поднимает глаза на портрет императора. Николай Павлович требовательно взирает на своего слугу. Камера переносит нас в приемную, в которую входит посетитель. Мы его не видим, так как камера показывает нам только его спину и черные курчавые волосы. Однако по поведению жандармов можно заключить, что посетитель не из тех, чье появление остается незамеченным. Светская болтовня смолкает, все с любопытством смотрят на вошедшего. Он обращается к адъютанту, сидящему за столом:
– J'avais un rendez-vous.
– Le comte vous attend. Une minute, – откликается адъютант.
Адъютант выскальзывает из-за стола, открывает в высокую, сажени в полторы дверь и проскальзывает в кабинет графа Бенкендорфа. Граф вопросительно смотрит на адъютанта, который докладывает:
– Ваше сиятельство, камер-юнкер Пушкин явился по вашему приглашению.
– Проси, – говорит Банкендорф.
Он встает из-за стола, чтобы встретить не у самых дверей, конечно, но на середине кабинета. Придворный чин Пушкина не столь значителен, чтобы рассчитывать на такую любезность со стороны вельможи, однако граф – человек светский и, кроме того, ему известно, что сам государь принимает участие в судьбе человека из хорошей дворянской фамилии, подвизающегося на ниве литературы. В кабинет входит Пушкин, точно такой, как на последних портретах поэта. Он держится почтительно, но с достоинством.
– Ваше сиятельство, граф Александр Христофорович, позвольте выразить искреннюю благодарность за то, что вы нашли время принять меня.
– Я всегда рад видеть нашего знаменитого поэта, – милостиво говорит Бенкендорф. – Полностью к вашим услугам. Если вы опять нуждаетесь во вспомоществовании, я с готовностью передам вашу просьбу государю.
– О нет! – отклоняет любезное приглашение Пушкин. – В позапрошлый год государь уже ссудил мне тридцать тысяч рублей, и к своему стыду я до сих пор не могу вернуть сей долг.
– Его величество щедр и великодушен к талантам. Далеко не каждый верноподданный может рассчитывать на тридцать тысяч, иному, – Банкендорф кладет руку на только что прочитанное донесение. – Иному и трехсот серебром за глаза довольно.
– Если бы мой альманах «Современник» приносил достойный доход, я бы давно расплатился с долгами. Увы у нас осталось не более шестисот подписчиков при том, что годовая подписка с пересылкой стоит всего тридцать рублей на ассигнации, – сетует поэт.
– Тридцать рублей? Даже не серебром! Отчего же не подписываются?
– Причин несколько, и как раз одна из них повергает меня к вашим стопам, граф! «Современник» страдает от чрезмерного усердия цензуры. Я вынужден снимать статьи, что приводит к задержке альманаха и недовольству подписчиков. Например, недавно была запрещена моя статья об Александре Радищеве.
– О бунтовщике хуже Пугачева?
– Да, так изволила заметить матушка императрица Екатерина Великая, ознакомившись с его книгой о путешествии из Петербурга в Москву. Я вовсе не отрицаю, что Радищев был преступником. Но я писал о том, что он был преступником с благородной душой, заблуждающимся политическим фанатиком. Mais ce n'est pas le but. Ne parlons pas de mon article malheureux. Пусть бы только статью о Радищеве! Но ведь цензура запретила совершенно невинную статью Гоголя «Петербург и Москва».
– К чему автор статьи взялся сравнивать две одинаково прекрасные столицы? Статья могла породить превратные толки. Кстати, я запамятовал, где сейчас сей сочинитель?
– Граф, вы должны лучше меня знать, что он покинул пределы Отечества.