– Не убивать этих псов… – хрипел поднимающийся с колен Виктор Филимонович. – Я кому сказал, не убивать… Фрол, отставить… В кутузку их – и пусть там дожидаются своего мучительного часа…
Последнее, что я запомнил, – как меня прикладом ударили по затылку. Именно прикладом, а не кулаком – уж к тридцати пяти годам я научился отличать удар прикладом от удара человеческой конечностью…
Временами сознание отмечалось в теле – были бледные проблески. Меня волокли под локти – долго, по буеракам и канавам, – а чтобы как-то скрасить монотонность и продолжительность этого занятия, били по почкам и голове. Владения у местных православных «баронов», похоже, обширные – вся непосредственно центральная часть к югу от площади Ленина. В сознании запечатлелись усиленные кирпичами блиндажи, извивы колючей проволоки где-то на периферии – у руин бывшего Купеческого собрания. Меня волокли мимо старого ТЮЗа, от которого остались лишь помпезные античные колонны, мимо сквера Героев революции, мимо уцелевшей скульптурной композиции, олицетворяющей городской герб – двух мутантов-хорьков, отбирающих друг у дружки каравай ржаного хлеба… Монументальный «Дом под строкой» – стереть его с лица земли не смогло даже разрушительное землетрясение – взорванный двор, завалившееся, но относительно целое трехэтажное строение во глубине сибирских руд… Трудно сказать, почему оно уцелело, стихия – дело избирательное. Возможно, пристройка к недоделанному дому выполняла техническое назначение. В «приходе» господ Городового и отца Климентия она исполняла роль острога. Над плоской крышей здания возвышались руины новостройки и скелет строительного крана, переломанный в нескольких местах и улегшийся стрелой на верхотуру.
Полезная привычка – даже в состоянии беспамятства подмечать жизненно важные мелочи…
Меня протащили по крыльцу, втолкнули в узкую клетушку, из клетушки – на крутую и в целом сохранившуюся лестницу. Тащили вверх на третий этаж. Я машинально отмечал исполосованные трещинами стены с отвалившейся штукатуркой, свисающие с потолков сопли. Голый коридор, царили сквозняки. Внизу осталась зарешеченная дежурка с бородатой, осоловевшей от недосыпания мордой за столом. Рядом с мордой возвышался самый настоящий компьютер, от которого тянулись провода! Мне кажется, в наше время это лишнее. Впрочем, можно вести бухгалтерию, играть в игры, печатать здравицы на темы благодати Духа Святого…
Меня втолкнули в помещение посреди коридора – предварительно огрев по макушке и больно ткнув под копчик.
– Отдыхай, сын мой, – зловещим басом пророкотал «Санта-Клаус». – Недолго тебе осталось. Мы будем молиться за твое исцеление.
Я пролетел по воздуху полтора метра, треснулся головой о железные нары, и сознание после вспышки и хлопка приказало долго жить…
Очнулся я спустя какое-то время – возможно, и недолгое, с ужасом ощупал голову, обнаружив в ее строении много нового. Болели свежие шишки, огнем пылали ссадины и гематомы. Память вернулась на прежнее место, и я завыл от безысходности. Принялся метаться по узкому пространству, игнорируя боль в суставах. Крохотная камера с ободранными, некогда окрашенными стенами. Ни одного окна. Дверь наполовину сварена из стальных листов, а верхняя часть – решетка, в прутья которой можно вцепиться и выть от тоски. Источника освещения в камере не было, но в коридоре горела тусклая лампа – она освещала и мою каморку. Стены растрескались, покоробились, при желании их можно было разбить кувалдой. Но не кулаками же! Впрочем, я провел эксперимент, саданув в сердцах по стене. Результата не было, кроме лютой боли в костяшках, известки на физиономии и дополнительной душевной травмы. Я подскочил к двери, потряс ее, припал к решетке. Коридор был пуст – во всяком случае, на пару метров слева и справа. Дальше я не видел, поскольку перископным зрением не обладал. Звать на помощь, видимо, не стоило. «Недолго тебе осталось. Мы будем молиться за твое исцеление». Вероятно, мне осталось даже меньше, чем я думал! Я метнулся к нарам, скрипя зубами от всепоглощающей злости, обхватил их обеими руками, принялся раскачивать и тянуть вверх. Мощная стальная штуковина, сваренная из уголков и увенчанная ложем из прогнивших досок – у меня бы хватило сил, чтобы использовать ее в качестве тарана и пробить решетку…
Но я переоценил свои возможности. Я не мог оторвать эту штуку от пола, а вот растянуть сухожилия и выломать ключицы – пожалуйста. Тюремная шконка была прикручена ржавыми мощными болтами к стальным пластинам, вмурованным в пол. Не зубами же их отвинчивать… Устав от бесполезной работы, я рухнул на холодные нары и принялся ощупывать свои одежды. Всё мое оставалось на мне, но вещи изъяли до последней женской шпильки для волос, которую я таскал с собой уже больше года и никак не мог найти ей применение. Забрали ножи, пистолет, полезный в хозяйстве перочинный ножик, зажигалку, мои любимые не убиваемые часы! Про рюкзак с автоматом можно и не вспоминать…
