Я знал, что люди вроде меня долго не живут, всегда был готов к этому важному событию, но только не сегодня! Когда до моей Маринки остается меньше десяти километров! Я снова метался, рвал окаянную железку. Потом припал к стене, прижал к ней ухо. Из соседней камеры доносился замогильный стон, приправленный отрывистым ворчанием. Тембр голоса незнакомый. Я переметнулся к противоположной стене, прижался к ней. И тут какие-то звуки… Стена осыпалась, в ней шатались кирпичи. Я начал расковыривать ее, сдирая ногти. Вывалился кирпич (какое-никакое, а оружие), остальные держались, сколько я ни усердствовал. Я сунул ухо в получившееся отверстие. Звуки сделались отчетливее, я разобрал что-то знакомое – хотя от «объекта» меня отделял еще не один ряд кирпичей. Скрипели и трещали нары в соседней камере, вполголоса выражалась женщина…
– Эй, ты чего ругаешься? – сказал я в дырку.
Нары перестали скрипеть, потом взвыли, когда Ольга подскочила с них. Она недоверчиво ощупывала стену, гадала, не померещился ли ей этот голос.
– Это я, – сказал я. – Не радио, не Христос за стенкой. Чего ругаешься, говорю?
– А что мне делать, Карнаш? – забормотала Ольга. – Аллилуйю петь о свершившейся благодати?
– Но ты же женщина…
Она отрывисто рассмеялась:
– Я практически мертвая женщина. И ты такой же. И не важно, что я огрела по пузу коротышку – нас бы все равно не выпустили. Тебе еще хорошо, Карнаш – тебя просто убьют. А вот меня… – Она помолчала, видно, представила мерцающий в перспективе праздник животного секса. – О, боже, я просто в шоке, у меня дух захватывает… Кстати, Карнаш, – голос ее немного изменился, – что бы ты ни думал про меня, а я оценила, что ты за меня вступился. Спасибо, ты не такой уж эгоист…
Мне показалось, что голос ее дрогнул и она подозрительно шмыгнула носом. Помутнение нашло на меня. Захотелось вдруг, чтобы она оказалась рядом, и я смог взять ее за руку. Просто подержать, погладить, посмотреть без всякой задней мысли в ее глаза…
– Ты чем там занимаешься? – сглотнув, поинтересовался я.
– Чем я занимаюсь? – Она задумалась. – Да разными вещами я тут занимаюсь, такой богатый выбор… Сначала я думала. Потом искала черную кошку в черной комнате, особенно когда ее тут не было. Потом нащупала что-то засохшее под нарами – думала, что это смысл жизни, а оказалась дохлая крыса – причем уже год как дохлая…
С каждым сказанным словом ее голос делался тише, печальнее, трогательнее. У меня от него мурашки ползли по спине, сердце билось с перебоями, и на душе скребли кошки.
– Не грусти, – сказал я.
– Хорошо, не буду, – она чуть не заплакала. – Может, что-нибудь придумаешь, Карнаш?
– Прости, Ольга… – В горле выросла поперечная распорка. – Я забыл тебя предупредить, что я не Стивен Сигал и не могу всегда побеждать. Но ты не отчаивайся, я над этим работаю.
– Неужели? – удивилась она.
– Точно, – уверил я. – Мысли тут разные думаю, варианты прорабатываю. У меня уже оружие есть – тяжелый скорострельный кирпич.
Она невольно прыснула.
– Можно попробовать проломить эту стенку, – добавил я. – Что это даст, неизвестно, но на короткий миг мы вновь воссоединимся, и ты сможешь сказать мне в глаза все, что обо мне думаешь.
Тоска навалилась – дремучая. Даже поговорить не дали! На лестнице уже топали – «прихожане», мать их, пожаловали! Как минимум трое поднялись на лестничную площадку и вразнобой шагали по коридору. Эхо от топота подошв взмывало к потолку, билось под бетонными сводами. Сердце екнуло, это не просто так визит – посмотреть, поговорить. Слишком велика тяжесть «преступления», слишком тяжелы моральные и физические страдания, причиненные нами местным пастырям, чтобы затягивать процесс. Они уже подходили к дверям – моя камера была первой. Я схватил кирпич, уселся на шконку и сунул его между ног. Убью двоих, если повезет – троих, попробую вырваться…
Я изображал что-то вроде полудремы. За решеткой многозначительно кашлянули. Я вздрогнул – словно проснулся, лениво разомкнул веки. И это человек, на последних выборах за которого проголосовало более половины горожан? Взгляд Виктора Филимоновича напоминал взгляд оголодавшего вампира. Он стоял в коридоре с надменным каменным лицом, сунув руки в карманы прорезиненного балахона, и разглядывал меня с повышенным гастрономическим интересом. А не балуются ли и эти добрые люди человечиной? – вдруг забеспокоился я. Что мне про них известно? В Библии разве написано, что нельзя употреблять в пищу человеческое мясо? А если и написано, кто не дает творчески развить великое учение? Эпоха и не такое стерпит. Вспомнился дурацкий анекдот: «Девушка, а вашей маме зять не нужен? – Нет, мы еще того не доели».
– Поднимайся, добрый человек, – тоном, не предваряющим радостного события, сказал Виктор Филимонович. – Имеется тут у нас к тебе одно небольшое дельце.
За его спиной возвышались двое дюжих охранников с автоматами. Бородатые, лоснящиеся, почти близнецы. Глаза у них радостно бегали, один уже тянулся к ключам, болтающимся на поясе. Не буду подниматься, – решил я. – Пусть сами попробуют меня поднять.
