К изумлённым детям у входа в их пещерку подошло небольшого роста круглолицее существо, всё с головы до ног зашитое в звериную шкуру. На странном существе была меховая куртка, плотно обхватывающая его спину и грудь, длинные штаны, узкие, словно трубки, из того же меха, невысокие сапоги из шкуры какого-то жёлтого зверька и меховой колпак, надвинутый на самые брови, из-под которых, поблёскивая, сверкали маленькие, косо расставленные, но отнюдь не злые глазки. Плоский приплюснутый нос, толстые губы и румяные, лоснящиеся щёки – всё это так и дышало не то недоумением, не то любопытством.
Странное существо смотрело во все глаза на детей. Дети – на странное существо. Потом маленькие глазки звероподобного, благодаря его шкурам, человечка сузились. Лицо расплылось в широчайшей улыбке. Прищёлкнув языком, странное существо проговорило ломаным русским языком:
– Твоя, здравствуй! – и закивало меховым колпаком вперёд и назад, вправо и влево.
– Здравствуйте! – едва приходя в себя от изумления, произнёс Андрюша. – Это вы убили медведя? – тотчас же задал он вопрос.
– Моя убил, – опять закивал и заморгал глазами маленький человечек, – моя убил. Нымза убил. Великий шайтан помог Нымзе. Лесной хозяин пришёл на чум к Нымзе, барана взял, рыбы взял и в лес ушёл. Нымза за ним… В тайге догонял, стрелу пускал. Не долетала стрела. Другая пускал… не долетала… топором башка рубил, пополам башка… Помер лесной хозяин!
– Убит, – согласился Андрюша.
– Хорошо убит. Не встанет. Шкуру моя в город к русским понесёт. Мясо коптить на шоле будет моя и твоя угостит. Поди на чум к Нымзе, твоя у Нымзы в гостях будет!
И странное существо ободряюще похлопало по плечу Андрюшу.
– Спасибо, что в гости зовёшь… Я и эта маленькая девочка устали и голодны… Накорми нас у тебя на чуме… Ты ведь живёшь близко? – попросил он странного человечка.
– Моя близко, ошень-ошень близко живёт, в тайге живёт. Моя – остяк. Нымза – остяк, лето рыба ловит, зимой зверя бьёт. Моя давно в тайге живёт… Одна живёт… Шкуры носит продавать на русские город… Нымза – остяк, но русских любит, хоть великому шайтану и лесным духам молится. Русским Нымза первый друг. Вот убил лесного хозяина Нымза; моя – лапы себе берёт, твоя – голову отдаст, сердце и печёнку, всё самое, ух, вкусная другу отдаст Нымза!
– Спасибо тебе. Сведи нас к себе, голубчик. Девочка устала и голодна, и я тоже, – попросил Андрюша.
– Твоя сестра? – ткнул бесцеремонно остяк пальцем в Сибирочку.
– Нет. Сиротка, чужая. Помоги нам. А я тебе с медведем управиться помогу.
– Спасибо. Моя согласна. Вот бери нож. Не попорть только шкура. Гляди, как моя работать будет. – И, говоря это, остяк быстро вытащил острый нож из своего мехового сапога. Оттуда торчали ещё деревянные стрелы с медными острыми наконечниками, похожими на маленькие кинжалы. Лук болтался на спине охотника. Ружья у него не было, только кривой топорик был воткнут за поясом. Медведь лежал неподвижно с другим таким острым топориком, ловко раздвоившим ему череп.
Нымза подошёл к убитому зверю и начал с того, что вынул у него топорик из головы. Чёрная кровь брызнула из раны. Нымза бросился на колени, приник к голове медведя и с жадностью стал пить тёплую кровь.
Сибирочка с ужасом и отвращением смотрела на Нымзу. Она не встречала ещё охотников-остяков и не знала их обычаев и вкусов.
Между тем Нымза разрезал ножом под брюхом медведя его тёплую шкуру и приказал Андрюше надрезать лапы. Когда мальчик сделал это, охотник без труда снял шкуру с дымившейся ещё туши медведя. Потом своим острым топориком отрезал ему голову и четыре лапы, одну за другой. Затем изрубил тушу зверя на четыре куска и, приложив палец к губам, пронзительно свистнул.
Опять затрещали сучья и хворост, и лёгкий на этот раз шум пронёсся поблизости. Прошла ещё минута, другая, и из чащи выскочила огромная мохнатая собака, очень похожая на медведя, запряжённая в низкие розвальни-сани, в два аршина длины.
Обыкновенно у остяков бывают только маленькие, худенькие собаки – лайки. Но собака остяка была совершенно особенная, из породы больших, сильных охотничьих собак, которые только редко встречаются на далёком Севере. Увидя детей, собака вся ощетинилась было, и её кровью налитые глаза со злобою покосились на них, а огромные клыки оскалились, но Нымза произнёс какое-то слово по-остяцки, и страшный пёс тотчас же притих. Теперь он только облизывался и косился на лежавшие куски мяса на снегу.
– Лун почуял вкусное мясо… Лун кушать хочет, – сказал Нымза, снова сморщив своё плоское, приплюснутое лицо в улыбку, и похлопал собаку по её всклокоченной шерсти. Та лизнула его руку и умильно завиляла хвостом. – Моя добычу сейчас класть станет. Пускай Лун везёт на путь… Твоя помогай… – коротко ронял Нымза, обращаясь к Андрюше, и, схватив самый большой кусок медвежьей туши, положил его в сани.
