Андрюша последовал его примеру. Когда последняя лапа мёртвого и разрубленного на части зверя очутилась на розвальнях, Нымза снял с себя кожаный пояс и пристегнул им куски к саням. Потом он щёлкнул языком, как-то особенно громко свистнул, и Лун, взявшись с места, двинулся в путь, волоча за собой сани в глубь тайги.
– Эк хороша! Хороша собака у Нымзы! – прищёлкнул снова языком остяк. – А сейчас моя домой идёт, и твоя тоже, и он тоже! – снова бесцеремонно тыкал пальцем Нымза то в сторону Сибирочки, то Андрюши.
Андрюша ласково кивнул ему. Он был рад какому бы то ни было отдыху и покою для себя и своей спутницы и, взяв за руку девочку, бодро зашагал вместе с нею за гостеприимным охотником к его жилищу.
– Моя чум близка! – изредка ронял шедший впереди детей остяк. – Сейчас там будем.
Действительно, вскоре мелькнул просвет за деревьями, и небольшая поляна, сбегающая скатом к лесному озеру, покрытому теперь толстым льдом и запушённому снегом, представилась взорам детей. На самом берегу лесного озера стояло остроконечное остяцкое жилище, книзу широкое, кверху узкое, заканчивающееся шестом. Оно было сплетено из палок, покрытых звериными шкурами. Из небольшого отверстия вверху струился дымок. Остяк распахнул спущенную до пола шкуру какого-то зверя, и дети вошли в открывшееся им отверстие в чум. Посреди чума был устроен шол (так называют остяки очаг, род печурки); в нём тлели уголья и слабо догорал маленький синий огонёк. На земляном полу чума лежали кошмы, то есть куски войлока и шкуры оленя и дикой козы, служившие заодно и постелью, и сиденьем. Незатейливая деревянная и глиняная посуда вместе с принадлежностями охоты, кривым ножом, топором и не то копьём, не то багром, висела на стене чума. Тут же в углу лежала и рыбачья сеть, а на небольшой подставке, вроде полочки, находилась чья-то высеченная из камня, безобразная голова с огромным ртом и торчащими ушами.
Андрюша понял сразу, что это был идол, домашний божок хозяина, которому он молился, как и многие другие остяки-язычники.
– Садись, гостем Нымзы будешь, – произнёс любезно остяк и усадил обоих детей на мягкие кошмы. Потом он выскочил на минуту из чума, распряг Луна и вернулся в сопровождении собаки в жилище, с трудом таща на спине огромный кусок медвежатины.
Сибирочка невольно попятилась при виде огромного пса, подошедшего к ней.
– Твоя не бойся… Пускай твоя не бойся, – закивал и заулыбался остяк. – Лун не тронет. Лун умный, не ест человека.
Действительно, Лун обнюхал ноги незнакомых ещё ему гостей и преспокойно улёгся около девочки, не сводя с хозяина умильного взгляда и тихо повиливая хвостом. Нымза растопил между тем шол, бросив в него сухой травы и валежника, и, когда весёлый огонёк запылал в чуме, он воткнул на железный шест кусок медвежатины и прикрепил его над огнём.
Вскоре вкусный запах жаркого распространился по всему жилищу. Проголодавшиеся дети с восторгом помышляли о вкусном куске медвежьего мяса.
Лун тоже изъявлял некоторое нетерпение. Умный пёс был, очевидно, убеждён, что хозяин не забудет угостить и его.
Жаркое наконец поспело. Нымза разрезал его на куски, посыпал солью, но, прежде чем приступить к пиршеству, снова выскочил из чума и на этот раз вернулся очень медленно и торжественно, неся в руках голову медведя. Внеся её в жилище, он положил голову на полочку рядом со своим божком-идолом и, присев на корточки перед ним, зашептал что-то по-остяцки и, просидев с минуту, вернулся к шолу.
– Теперь моя знает, лесной хозяин не серчает на Нымзу… Я сказал ему, что только голод и нужда заставили Нымзу-охотника покончить с ним! Великий дух заступится за меня, – довольно улыбаясь, пояснил он детям и роздал им горячие медвежьи куски. Луну он бросил внутренности убитой добычи, и пёс с жадностью принялся за них.
Андрюша вспомнил, что его покойный отец, знавший отлично нравы инородцев, рассказывал ему, что медведь, или лесной хозяин, как его прозывают остяки, почитается у них священным, и хотя его разрешено убивать, но не иначе как по совершении некоторых обрядов.
Впрочем, Андрюше не пришлось долго думать. Голод, измучивший порядком детей, заставил их уйти всеми мыслями в еду. Куски опалённой огнём и копотью полусырой медвежатины показались им таким необычайно вкусным блюдом, какого ни тот, ни другая, казалось, не ели никогда!
Лун вполне разделял их мнение и с редким аппетитом уничтожал свою порцию тут же рядом. Но вдруг он оставил еду, навострил уши и, глухо зарычав, поднялся с места. Шерсть ощетинилась на нём, глаза налились кровью.
– Кто-то пробирается к чуму, Лун чует, – шёпотом пояснил Нымза и в свою очередь приподнялся с кошмы, на которой сидел с жирным куском медвежьего мяса в руках.
Дети перестали есть и испуганно переглянулись. Андрюша вскочил первый. За ним поднялась Сибирочка.
– Что, если это Зуб разыскал нас? Надо бежать… – прошептал мальчик и, схватив за руку свою маленькую подругу, ринулся с нею к порогу остяцкого жилища.
В тот же миг с отчаянным криком дети отпрянули назад в глубину чума.
