На пороге домика Нымзы стоял Зуб.
– Ага, попались! Вот они где, голубчики! – прогремел страшным голосом лесной бродяга.
Его глаза, налитые кровью, его всклокоченные рыжие волосы и бледное, перекошенное от злобы лицо – всё это было ужасно.
Сибирочка схватила дрожащими пальцами руку Андрюши и так и замерла на месте, впившись глазами, полными ужаса, в страшное лицо своего врага. Лун при виде непрошеного гостя ощетинился ещё больше, выгнул спину и прилёг к земле, глухо рыча, поглядывая на пришельца и готовясь прыгнуть на него по первому приказанию своего хозяина. Но Нымза цыкнул на Луна и пошёл навстречу Зубу.
– Твоя что надо? – спросил он, не без любопытства оглядывая его.
– Вот их мне надо, ребят этих, на расправу мне они нужны! – грозно потрясая кулаками, грубо крикнул Зуб.
– Она моя гость, и она тоже, – не без достоинства произнёс остяк, попеременно тыча пальцами то на Андрюшу, то на Сибирочку, – и твоя гость тоже будет; садись на кошма и ешь! – неожиданно заключил он добродушно, похлопав по плечу бродягу, и, отделив с прута при помощи ножа ещё кусок мяса, передал его Зубу.
Тот с жадностью схватил кусок и принялся есть, забыв всё в мире. Несколько минут в чуме раздавалось только громкое чавканье усиленно жующих челюстей. Зуб, казалось, был очень голоден и забыл на время и свою вражду к детям, и задуманную им месть.
Но это лишь так казалось. Едва им был проглочен последний кусок, как он, с бешено засверкавшими глазами, заорал во весь голос:
– Эй, ты, остяцкая образина! Не думаешь ли ты, что куском мяса тебе удастся задобрить меня и я оставлю этих ребят в покое? Нет, брат, шалишь! Я расправлюсь с ними по-свойски… Дай мне их увести отсюда, а не то… – Тут он быстро сунул руку за голенище сапога и, вытащив оттуда огромный кривой нож, уже знакомый детям, с угрозой поднял его.
Нымза очень хладнокровно взглянул на страшное оружие, потом на детей и спросил Зуба, чуть усмехнувшись своими раскосыми глазами:
– Не пугай, брат русский, Нымзу… Моя не боится… На лесного хозяина пошёл, не боится, твоя нож тоже не боится. Лучше толком говори, за что ножом грозишь детям?..
– Они сделали так, что моего отца и брата забрали, чуть не убили их, в тюрьму посадили… И меня бы посадили в тюрьму, да я вырвался и убежал. Мы их с отцом и братом, бездомных сирот, приютили, хлебом их кормили, за своих родных держали, а они, злодеи, на нас же напали, честных людей… Убить их мало, вот что! – глухо, хрипло и злобно вырвалось из уст бродяги.
– Ты лжёшь, Зуб! Ты лжёшь! – крикнул вне себя Андрюша и, весь дрожа от негодования, выскочил вперёд. Его глаза горели, щёки пылали. Он весь трепетал от гнева, злобы и негодования. – Ты лжёшь! – крикнул он ещё раз. – Не мы злодеи, а ты и твой отец с братом хотели погубить человека, а мы…
Андрюша не договорил. Как лютый тигр, Зуб бросился на него, пригнул его к земле и навалился на него всем телом. Казалось, ещё минута, и от несчастного мальчика не останется и следа.
Сибирочка с плачем кинулась к бродяге и, рыдая, молила его пощадить её маленького друга.
Зуб был вне себя от бешенства и злобы. Он не смел на глазах Нымзы покончить с мальчиком и в то же время не мог снести смелой выходки ребёнка.
– Стой, приятель, стой! Моя говорить хочет, – неожиданно ударяя его по плечу, произнёс остяк, – твоя мальчонка наказать хочет, так пусть твоя накажет, я помогу твоя… Моя с твоя мальчонка свяжет и на санки положит… И девушка тоже… Лун в санки впряжёт… Твоя с ними сядет и на русская город повезёт. Там русская начальник судить будет и наказан будет, кто виноват… Ладно моя говорит? – спросил он в заключение.
– Ладно говорит! – усмехнулся Зуб и, мгновенно поднявшись с пола, освободил Андрюшу.
Тот встал с угрюмо потупленными глазами. Он понял, что взрослому, сильному бродяге легко справиться с ним, с мальчиком, едва достигшим четырнадцати лет. А тут ещё Нымза предлагает помощь его врагу… Предатель Нымза!
А Нымза уже нёс верёвки и крепко скрутил ими руки и ноги Андрюши.
– Твоя не сердись, приятель, – добродушно лепетал остяк, – твоя связать надо, не то убежишь твоя… И она связать тоже… – указал он на Сибирочку. – И в санки положить обоих надо… И Лун запречь… Она, – ткнул он пальцем в Зуба, – на русский город твоя повезёт… Там тебя русский начальник судить будет.
Схватив связанного по рукам и ногам Андрюшу поперёк тела, Нымза вынес его из чума и положил в санки, поставленные под навесом, сделанным из хвороста и ветвей.
Бессильный и взбешённый, несчастный Андрюша лежал на санях, не будучи в состоянии двинуть ни рукой, ни ногой.
«Всё кончено, – холодея от ужаса, подумал мальчик, – злодею Зубу удалось уверить остяка, что мы сделали какое-то зло, что мы виновны и нас надо судить. И Нымза предал нас бродяге. Конечно, Зуб не повезёт нас в селенье, а завезёт в тайгу и там безжалостно зарежет своим огромным ножом. А Нымза и не подозревает этого; он ведь не знает, кто такой Зуб. Что же делать теперь?»
Эти мысли вихрем проносились в голове мальчика и рвали ему сердце.
