У советской власти были и другие причины беспокоиться об освоении арктических просторов. Ледяные пространства, недоступные из-за отсутствия достаточно мощных ледоколов, после изобретения дирижаблей, а затем стремительного развития авиации во время Первой мировой войны, самым мощным державам того времени больше не казались неприступными. Резкий технологический скачок поменял ситуацию вокруг Крайнего Севера. Западные юристы, воодушевленные техническим преимуществом своих стран, откопали старый колониальный принцип, согласно которому физическое пребывание на территории становилось первым составным элементом суверенитета – право первого, сумевшего достичь неизвестных земель. Таким образом присоединение ранее недосягаемых территорий происходило при минимальных усилиях. Никто еще не побывал на Северном полюсе, неизвестно, не прячутся ли на последних градусах широты новые, не открытые земли? Мысль о том, что никем не занятые архипелаги могут быть освоены с воздуха, пугала государства с неразвитым воздушным транспортом. Уже в 1909 году Канада проявила инициативу, заявив, что все известные и неизвестные земли, расположенные в треугольнике, образованном самой западной и самой восточной точками ее территории и полюсом, будут рассматриваться как входящие в ее состав. К этому секторному принципу царская Россия присоединилась в 1916 году специальной дипломатической нотой. Она заявила права на острова и архипелаги, расположенные между двумя линиями, которые идут, с одной стороны, по русско-норвежской границе, а с другой – соединяют мыс Дежнёва и Северный полюс. Согласно этому документу, направленному в разгар войны правительствам союзных и дружественных держав, Новая Земля, Новосибирские острова, Земля Императора Николая II, а также остров Врангеля на востоке и Земля Франца-Иосифа на западе, не говоря уже о землях, которые еще предстояло открыть, рассматривались как неотъемлемая часть России.
Однако одних только прекрасных юридических принципов и заявлений о намерениях маловато. Особенно когда речь шла о государстве «рабочих и крестьян», раздираемом гражданской войной и подвергшемся остракизму со стороны мировой общественности. В 1920 году советское государство ждал неприятный сюрприз: по только что подписанному Парижскому договору, архипелаг Шпицберген (Свальбард) отходил Норвегии. Формально он не входил в «русский сектор», обозначенный несколькими годами ранее царским правительством, однако Шпицберген, который в прошлом русские поморы называли Грумант, издавна являлся одним из их традиционных промысловых районов. В 1912 году, незадолго до начала войны, русская экспедиция геолога Владимира Русанова, в состав которой входил Рудольф Самойлович, отправилась на архипелаг и поставила заявочные столбы на богатых залежах угля. Но на переговоры о судьбе архипелага, которые состоялись сразу после войны, непризнанная еще Советская Россия даже не была приглашена[153]. Это был только первый звоночек. Второй, еще более тревожный, поскольку речь шла об острове, располагавшемся в секторе, заявленном царской Россией, прозвенел на следующий год на другом конце Арктики. В 1921 году группа молодых искателей приключений высадилась на острове Врангеля, который они решили обжить, сделав из него канадскую колонию. Четверых юношей и одну двадцатитрехлетнюю девушку-эскимоску отправил туда известный полярный исследователь Вильялмур Стефанссон. Он был энтузиастом Крайнего Севера, в котором видел новую Землю Обетованную. Оторванная от всего мира группа засела на острове. Канада подтвердила силовую операцию, вызвав протесты Москвы и дипломатический конфликт. Однако авантюра закончилась трагически[154].
