Наконец палуба опустела. И Брешко-Брешковская повела слепого, опирающегося на палку Потанина за собой. Трап от речных волн качало из стороны в сторону, и старички переступали по нему очень медленно, а на выходе силы совсем оставили их, и нам с водителем пришлось в буквальном смысле ловить их в воздухе.
Но Екатерине Константиновне такое обращение показалось фамильярным, и она с размаху ударила шофера веером по щеке и обозвала хамом.
Я же нес Григория Николаевича. Он оказался на удивление легким и, несмотря на свою слепоту, сразу узнал меня:
– Это вы, Пётр Афанасьевич? Как я рад, что вы не уехали за границу, остались с нами строить новую Сибирь! А как Поленька? Я слышал, что у вас родился сын. Поздравляю от всей души!
Брешко-Брешковская и слышать не хотела никаких извинений. Она была почти глухой и воспринимала только крик. Букет ей понравился, и она одарила меня жеманной старушечьей улыбкой.
– Екатерина Константиновна, это мой бывший помощник и секретарь Пётр Афанасьевич Коршунов, – прокричал ей Григорий Николаевич.
Старая революционерка окончательно успокоилась и по-товарищески пожала мою ладонь своими цепкими птичьими пальцами.
По дороге в гостиницу Потанин успел пригласить меня на свою лекцию о культе Эрлика в восточной мифологии, которую он намеревался прочесть нынче вечером в зале Общественного собрания.
Я невольно улыбнулся. Свершаются революции, меняются правительства, идет Гражданская война, а он носится со своим Эрликом. Но потом вспомнил гибель шамана Мамлыя, и улыбка исчезла с моего лица. Может быть, хоть духи помогут примирить наш народ?
Григорий Николаевич словно прочитал мои мысли и сказал:
– А вы знаете, что большевики послали на Алтай карательный отряд и разогнали тамошнюю думу?
Я отрицательно покачал головой.
– Хотели арестовать Буркина, но он скрылся. Вот какое самоопределение для национальностей они готовят. Ну как, придете ко мне на лекцию? Я нашел много новых фактов в доказательство своей гипотезы о сибирском происхождении Христа.
– С удовольствием бы прослушал вас, но нынче вечером я уезжаю в командировку в Екатеринбург.
– На фронт?
– Нет. Уже в тыл.
Но Потанин последнюю мою фразу не расслышал и стал рассказывать, как он однажды по юной глупости участвовал в боях в Семиречье, расширяя владения российской короны.
В Екатеринбург мы приехали рано утром. На вокзале нас встретил почетный казачий караул с оркестром. Сибирский главком принял рапорты от здешних командиров и пригласил их вместе с небольшой группой штатских общественных деятелей подняться к нам в вагон на короткое совещание.
Делегацию возглавлял инженер, состоящий в партии кадетов. Он-то и высказал мнение уральцев относительно будущего политического устройства своего края.
– Мы бы хотели, чтобы Урал был выделен в особую автономную область с областным правительством во главе, ведению которого бы подлежали все дела местного значения.
Золотов и Гришин-Алмазов переглянулись, но ничего не сказали.
Тогда уралец, видимо, чтобы раззадорить посланников Сибирского правительства и сделать их более сговорчивыми, вскользь обмолвился, что в Екатеринбург уже прибыли два комиссара Комуча с намерением подчинить Урал власти Самарского правительства, и нынешним вечером совещание представителей партийных и общественных организаций Екатеринбурга будет решать, кому отдать предпочтение.
Военные подали командарму автомобиль, и Гришин-Алмазов пригласил в него нас с Золотовым.
При въезде на соборную площадь Иван Иннокентьевич неожиданно поднялся во весь рост и перекрестился. Он еще в вагоне расспрашивал о Романовых. Теперь я понял, что именно.
– Вот он – дом горнопромышленника Ипатьева, – произнес он трагическим голосом, указывая на закрытую высоким деревянным забором усадьбу. – Здесь 17 июля свершилось мрачное злодеяние. Последний русский царь, его супруга, их невинные дочери и наследник престола были зверски расстреляны большевиками.
Военный министр приказал шоферу остановиться. Мы вышли из машины. Следом за нами остановились две подкатившие коляски. Одна с офицерами, а другая – со штатскими.
– Начальник гарнизона уже распорядился произвести следствие об убийстве государя и его семьи, – отрапортовал молодой штабс-капитан из Академии Генштаба, недавно эвакуированной из Петрограда. – Его ведет судебный следователь Начёткин. Изволите допросить его о результатах?
Гришин-Алмазов утвердительно кивнул. Военные провезли нас по своим заведениям, а после доставили на парадный завтрак к начальнику гарнизона. Мне выделили место за столом с офицерами. В своем штатском костюме я выглядел белой вороной среди военных кителей, пока за наш стол робко не подсел немолодой человек с веснушчатым лицом в мундире судейского следователя. В руках он крепко сжимал картонную папку и все время оглядывался по сторонам, ожидая, что его вызовут для доклада.
За завтраком разговор снова зашел об убийстве царской семьи. Все сразу стихли, слушая речь начальника гарнизона.
