– Григорий Борисович, ну мы же договорились не касаться классовых противоречий. Не надо раскачивать хрупкую лодку нашего единства. Я вам еще раз повторяю: в Сибири нет, не было и не могло быть никакой классовой борьбы! Метрополия всех сибиряков угнетала одинаково. Из‑за таких надуманных идеологических догм развалилась Российская империя, и я не хочу, чтобы наша молодая республика повторила ее судьбу! Нам надо учиться достигать согласия через компромисс, а не нагнетать напряженность. Видимо, мне самому придется ехать на восток, чтобы договориться со всеми претендентами на власть и объединить наши усилия в антибольшевистской борьбе.
После обеденного перерыва на расширенном заседании Совета министров выступил специально приехавший в Омск казачий атаман Дутов[129].
Он говорил ровно и спокойно, объективно и без прикрас:
– Правительство Оренбургского казачьего войска контролирует ситуацию в крае. Кое-где в станицах еще прячутся большевистские агитаторы, но мы их с помощью населения выявляем. Симпатии казаков на нашей стороне. Из ближайших союзников мы больше склонны доверять сибирякам, чем самарскому Комучу[130]. Хоть самарская армия и сражается вместе с нами против большевиков, но делает это тоже под красным знаменем. Казакам не понятна разница между социалистами и большевиками.
Внезапно атамана перебил доселе молчавший министр туземных дел.
– Так вы, как правитель края, объясните им, что Комитет членов Учредительного собрания пока является единственной легитимной центральной властью. Это было последнее свободное волеизъявление российского народа перед узурпацией власти большевиками. Все другие правительства (и ваше, и наше в том числе) – областные. И если вы не видите разницы между истинной демократией и вооруженным захватом власти, то мой вам совет: купите себе очки!
Дутов удивленно посмотрел на бородатого министра в пенсне и перевел многозначительный взгляд на Муромского. В колючем взгляде атамана читался немой вопрос: «А может быть, я ошибся, приехав к вам?»
Муромскому пришлось извиняться за своего министра, дескать, это частное мнение Михаила Бонифациевича, а официальная позиция Сибирского правительства – совсем иная. Чтобы окончательно успокоить Дутова, премьер тут же объявил Шаталову выговор.
– Мы склонны рассматривать Самару как гнездо эсеровщины, и если судить по прошлому опыту, ее засилье в России не обещает ничего хорошего в борьбе с большевиками. Сибиряки всегда отличались деловитостью, основательностью и взвешенностью своих решений, поэтому нам с вами более по пути, чем с самарцами.
Заключение речи оренбургского атамана зал встретил аплодисментами. И только Петушинский с Шаталовым не хлопали.
Уральцы были на распутье: за кем идти? За Омском или за Самарой? А Сибирское правительство невольно встало перед проблемой распространения своей власти за Урал. Урегулировать эти непростые вопросы Совмин поручил министру снабжения Золотову и командующему Сибирской армией генералу Гришину-Алмазову и командировал их в Екатеринбург.
Командарм сформировал целый бронепоезд, набрал большую свиту из адъютантов и роту солдат для охраны. А Золотов взял с собой только меня.
Отъезд был назначен на вечер. А весь день шли заседания. Внезапно в перерыве премьер-министр вспомнил, что в три часа дня из Тобольска приплывает на пароходе Григорий Николаевич Потанин. И не один, а с бабушкой русской революции Екатериной Константиновной Брешко-Брешковской[131]. Он попросил меня перед отъездом встретить знаменитых стариков и устроить их в гостиницу.
Пароход задерживался. Шофер начал нервничать. Ведь Муромский выделил мне машину всего на час, из которого минула уже половина. У старушки на пристани я купил красивый букет для Брешко-Брешковской и теперь нервно ходил по причалу, не зная, куда засунуть цветы. Со стороны я, видимо, производил впечатление пылкого любовника, не чаявшего скорее встретиться с дамой своего сердца. Кто бы мог подумать, что этой даме уже под восемьдесят лет и она большую часть своей жизни провела в тюрьме и ссылке!
Просвистев и выпустив из трубы последнюю струю дыма, пароход пришвартовался к берегу. Матросы затянули канаты на причальных чугунных тумбах и спустили трап. Пассажиры один за другим потянулись к выходу. Но одна парочка не тронулась с места. Они стояли в сторонке, бережно поддерживая друг дружку, словно боялись, что легкий речной ветерок может сдуть их с палубы, и терпеливо ждали, когда все пройдут. Совершенно седой и совсем заросший старик в походной шляпе и выпуклых очках и старомодно одетая старушка в шляпке с вуалью. Дедушка сибирского областничества и бабушка русской революции.
«Будет ли толк от этого союза? – подумалось мне в ту минуту. – Уж больно они старые и дряхлые. А их молодые последователи никак не могут договориться, как строить новое государство».
